smiroslav (smiroslav) wrote,
smiroslav
smiroslav

Categories:

Виктор Епифанов. Стихи и проза

ПОЧАЙНА

Здесь нет судов, ни лодок, ни причалов,
Ни волн речных, ни лужицы воды,
Когда-то было русло, да пропало,
Забрав с собой в историю следы.

Текла спокойно реченька Почайна,
Лаская нежно кромки берегов,
Вдруг, как зверёк, испуганный нечаянно,
Нырнула, прячась, в глубину веков.

Крутых оврагов замерли откосы,
Осиротев без матушки-реки,
А трав густых нечёсаные косы
От глаз цивилизаций далеки.

Недолго Волга по сестре скучала,
Печальный Кремль несчастную отпел,
Речушку верную, что от врагов спасала,
Тех, кто на Нижний двинуться посмел.

Спустя века с Почаинских оврагов
Из зарослей созревшей бузины
Несутся трели сладкогласных магов,
И дразнят пташек свистом пацананы.

Сентябрь 2015 г.




ВСМАТРИВАЯСЬ В ТЕМНОТУ
(Отрывок из повести «К Южному Кресту, или Одиссея-1968»)

    Опять не осталась в стороне зачастившая со своими сюрпризами фортуна. Аркан «собачьей» вахты вновь обвил мою шею. Но стрела проказницы в этот раз пролетела мимо мишени, поскольку сей факт для меня был скорее приятен, чем огорчителен, тем более что успел заранее выспаться.
     До полуночи оставался ещё час, а меня уже принесла нелёгкая на мостик. Вообще-то находиться в рубке в неурочное время запрещалось, но учитывая то, что вахту нёс лояльный к нашему студенческому контингенту третий штурман, репрессивных мер не последовало. Прихватив с собой морской бинокль, я растворился в темноте любимого мною левого крыла капитанского мостика. Почему любимого? Наверно, потому, что именно слева по движению судна находился притягивающий всеобщее внимание африканский берег. За спиной остались тысячи морских миль, пройденных вдоль почти всего атлантического побережья Африки, ещё ни разу не порадовавшей своим появлением любознательных северян.
  В ближайшие часы «Прибой» должен был пересечь Южный тропик и выйти в умеренные воды Южной Атлантики, как раз в районе главного намибийского морского порта Уолфиш-Бея. Представился шанс познакомиться, наконец, с чёрным континентом, хотя бы на расстоянии. Вот поэтому я и дырявил биноклем беспросветную ночную завесу. Юго-западная часть африканского побережья, судя по карте, представлялась довольно мрачным безжизненным районом с одним единственным городом Уолфиш-Беем, население которого на тот момент едва превышало 50 тысяч душ.
 Такой кромешной тьмы, как сейчас, мне ещё наблюдать не приходилось.
 Луна вошла в цикл своего полного затмения. Чернота небесной сферы казалась абсолютной. Освещённым выглядел лишь Млечный Путь, сотканный из бесчисленных звёздных жемчужин. Мой же взгляд был прикован к узкой линии соприкосновения звездного купола с чёрной гладью океанской поверхности. Это и был горизонт. И вот здесь мне всё-таки удалось разглядеть слабое размытое свечение. Ничем иным, как ночным заревом искусственного происхождения, оно быть не могло.
– Слева по курсу Уолфиш-Бей! – крикнул я в темноту рулевой рубки.
– Где? – вырывая из моих рук бинокль, спросил выбежавший из неё Олег. Именно его мне и предстояло менять на руле через час.
– Да вон! – тыкал я в сторону берега, сам не видя своего пальца.
– Нет ничего, может тебе показалось? – усомнился Котов.
  – Бери южнее, как раз по ходу, – скорректировал я друга и тут же услышал за спиной голос вахтенного штурмана.
– Скорее всего, не показалось, до береговой линии около 20-ти миль и там должен быть порт. Как только в этом убедитесь, дайте мне знать.
Штурман удалился, и мы остались одни, если не считать Макса, разглядывавшего звёздный небосвод на правом крыле. Олег, всё ещё сомневаясь в моём остром зрении, продолжал тщательно обследовать густую черноту горизонта. Я ему не мешал, уверенный в том, что ещё до конца вахты он всё увидит. Сам же опять улетел с мечтами в детство, которое всё чаще напоминало о себе в этих удалённых от родины уголках земного шара.



  К концу 50-х годов наша семья, надеясь улучшить свои жилищные условия, уже успела сменить три адреса в радиусе полукилометра.
  Сначала из подвала штаба Волжской военной флотилии мы перебрались в деревянную двухэтажку Плотничного переулка, съехавшись с тётушкой Клавой. До этого времени она жила на втором этаже каменного строения, прозванного в народе «утюгом», «застрявшим» между Ивановским съездом и Кожевенной улицей. Нос «утюга» упирался в площадь, именовавшуюся Скобой, на которую и выходило окно тётушкиной комнатушки. Здесь нашла свой первый приют моя мать, приехавшая в город ещё до войны девчонкой после смерти своего отца. Да и меня, дошкольника, тётя не раз забирала к себе. Я часто смотрел в окно на историческую площадь, где три с половиной столетия назад Кузьма Минин обратился с призывом к нижегородцам, но видел лишь трамвайное кольцо посредине, красный дом купца Бугрова на возвышении, а левее, ближе к кремлю, здание, похожее на церковь. Всё выглядело довольно заурядно и серо.
  На Плотничном я пошёл в первый класс стоящей рядом с нашим домом 113-й школы. По оставшимся в подвале друзьям Кольке Кудрявцеву и Женьке Терентьеву долго скучать не пришлось, так как появились новые. Самой крепкой оказалась дружба с Мишей Колодизинским, хоть он и был старше меня на 4 года. Кроме матери, у него никого не было. Часто вечерами мы проводили время вместе в их маленькой комнатке в конце коридора, где он учил меня рисовать танки, что-то читал и рассказывал. Да и об остальных ребятах нашего дружного двора я впоследствии не раз вспоминал.
  Через три года из-за неуёмного характера одной из жиличек коммуналки, прозванной соседями «бандершей», пришлось сменить довольно уютноё жильё второго этажа на двухквартирный одноэтажный флигель. Этот флигель в далёком прошлом был ничем иным, как обычной конюшней во дворе дома №15 по ул. Краснофлотской – самое место для семьи воина-инвалида, освободившего Европу от фашизма. Единственным утешением являлось то, что для многих жителей, познавших лишения военной поры, и такая крыша под небом казалась раем. Достаточно вспомнить провожавшую нас во время первого переезда квакающую лягушку, сидевшую на уличном обрамлении утопленного под землёй подвального окна, чтобы успокоиться и радоваться жизни, как все остальные.
  «Конюшня» имела свои преимущества: она не являлась коммуналкой, а, следовательно, не было общей кухни с соседями и их самих; что касается недостатков, то сильнее всех напрягала сырость, ведь пол и земля находились на одном уровне. Оба комнатных окна выходили в маленький палисадник с тремя кислыми вишнями.
  У тётушки, занявшей вторую половину флигеля, была чуть поменьше нашей шестнадцатиметровая комната и своя маленькая, как и у нас, кухонка. Двери раздельных входов в обе квартиры имели общий дверной косяк. В тётушкиной комнате было лишь одно окно, также выходившее в больший по размеру, чем у нас, но зато без деревьев, огородик. Я был частым гостем в её «королевских палатах», как мне тогда казалось, поскольку в нашем «подворье» живых голов разместилось в пять раз больше. С нами жила бабушка – вдова моего замечательного деда Якова Шарова, которого я никогда не видел даже на фотографии.
   Сам двор представлял собою классический образец послевоенного соцреализма. Ограниченное жилыми постройками и сараями квадратное пространство венчала находящаяся на возвышении пара белоснежных деревянных сооружений, именуемых общественным туалетом и помойкой. В центре двора находилась детская песочница. В плане всё описанное, если смотреть сверху, напоминало цирковой манеж. Такие ассоциации впервые возникли в моём ещё не созревшем сознании после одной из дворовых сцен, характерных для того коммунального времени.
  В подвале соседнего дома с окнами во двор жила тихая семейная пара средних лет. Мужичок немного поддавал, и жёнушка однажды на всякий случай, сняв с него одежду и спрятав, заперла пьяненького на замок и удалилась по делам.
Было солнечное летнее предвечерье, и бабоньки, как всегда, рассевшись на скамеечках, промывали своими шершавыми язычками всё ими виденное и слышанное. Вдруг их монотонное бормотание нарушил резкий звук распахнувшегося подвального окна, из которого вывалилось наружу абсолютно голое тело пропитанного алкоголем соседа. Говоруньи, завизжав, попрыгали со своих скамеечек, но не убежали, а, сбившись кучкой, с любопытством продолжили наблюдение. К ним присоединились высунувшиеся на крик из окон остальные представители и не только слабого пола. Представление набирало обороты.
Любитель Бахуса попытался подняться, но норма принятого на грудь превысила возможности подъёмной тяги; и он завалился на спину, как кабан, восхищая созерцающую публику доступными к обозрению компонентами мужского достоинства. Сменив тактику и матерясь, новоявленная звезда сцены поползла на четвереньках в направлении песочницы, где и приняла более-менее вертикальное положение, врывшись в песок ягодицами. После чего, обведя зрительские ряды пьяным взглядом, «король манежа» потребовал чаю, сопроводив просьбу пикантным выражением интимного характера. Кто-то из публики посоветовал ему вернуться назад, но услышав в ответ, что «без чая – никуда», понял – советы бесполезны. Одна наиболее отчаянная зрительница сподобилась выполнить требование дебютанта. Поставив кружку с чаем у края песочницы, чтоб тот мог дотянуться, она быстренько убралась от греха подальше.
  Возомнив себя героем сцены, соискатель славы пить чай не спешил, а пустился в какие-то философские рассуждения, сваляв в один ком свою ё… жену и всех присутствующих. В конце концов, женщин подобное хамство забавлять перестало, но приблизится к оратору никто не решался, кроме дворового пса с обрубленным хвостом по кличке Цезарь. Хозяином этой псины на самом деле был мой новый друг-сорванец Лёшка Гусев, тоже с любопытством пялившийся на голого философа.
   Разомлевший от жары Цезарь незаметно подкрался к стакану и вылакал весь чай, после чего разлёгся в песочнице за спиной вещателя. У того, видно, от словопрений в горле тоже пересохло, и он решил осушить стакан. Поднеся его к губам, оратор опрокинул пустую посудину в рот и, лишь глотнув воздух и поперхнувшись, понял, что в ней ничего нет. Посчитав себя обманутым, он разразился такой бранью, что зрительницы в окнах быстренько позакрывали ставни, а те, кто внизу, зашипели на нас, малолеток, чтобы мы куда-нибудь исчезли. Неизвестно сколько бы ещё продолжалось представление, если бы в воротах не появилась обладательница этого голозадого «сокровища». Увидев своего благоверного в столь непотребном виде, она принялась уговаривать его вернуться домой. Тот в ответ, впервые поднявшись во весь рост, попытался пнуть её, но, потеряв равновесие, опрокинулся в песочницу, задрав ноги.
  Финал был довольно неожиданным. Потерпев фиаско, наш герой вдруг расплакался и, повиснув на плечах сгорающей от стыда жены, безропотно покинул арену.
Семейные скандалы и даже драки послевоенного времени, как правило, не ограничивались малогабаритным пространством коммуналок и часто вырывались за их пределы. Это никого не удивляло, и довольно часто соседям приходилось разнимать повздоривших жильцов. У нас, подростков, происходили свои разборки со сверстниками из соседних дворов. Дрались мы отчаянно и порой жестоко, иногда совершенно без причины, а так для порядка и повышения собственного авторитета. В ход шли даже камни мощённой булыжником мостовой. В то время асфальтировались в основном тротуары, а проезжая часть многих городских улиц ещё оставалась булыжной. Организатором всех этих заварушек являлся отчаянный забияка и по совместительству мой новый лучший друг Лёшка Гусев. Во дворе были ребята и постарше, и поспокойнее этого веретена, но он был моим сверстником, что нас и сближало.
  Внутридворовая игра в войну, объединявшая все несовершеннолетние возраста, ничего общего не имела с битвами между дворами, в которых, кстати, наши командиры участия не принимали. Они были старше нас года на три-четыре, а потому умнее. Мы делились на две группы, одной из которых командовал Володя Успенский, а другой – Юра Собыля, бросали жребий «немцы – русские» и вперёд – по крышам сараев, вызывая бурное негодование у их владельцев. Нашим оружием были вырезанные из досок самострелы, а вот у Володи – немецкий «вальтер», правда, без обоймы и бой- ка, но зато настоящий. Успенский им очень гордился, а мне всегда хотелось попасть в его отряд, и не потому, что там «вальтер», просто Владимир резко отличался от всех остальных благородством и интеллектом. Именно к нему на третий этаж и носила меня нужда в решении самых головоломных задач по арифметике.
  Набегавшись по крышам, вся наша компания уединялась на небольшой вытоптанной площадке, спрятавшейся между домами и отделённой от улицы сплошным дощатым забором. Сюда не выходило ни одного окна, а потому играть в футбол нам никто не мешал. Иногда случалось, что мяч перелетал через забор на улицу, куда за ним и отправлялся неумелый снайпер. Чаще всего этим мазилой оказывался я. Меня подсаживали и перекидывали через деревянную стену вслед за прыгучим беглецом.
  Я догонял скакавший по булыжникам мяч, устанавливал его напротив забора, соединявшего трёхэтажник нашего двора с расположенным ниже по улице двухэтажным особняком под номером тринадцать, и бил. Исключительные снайперские способности моей правой ноги задавали мячу такую траекторию полёта, что он неоднократно попадал точно в окно второго этажа, где проживала семья известного актёра Горьковского ТЮЗа Олега Яновича Думпэ. К моему великому стыду, эпизод этот был не единственным, несмотря на взбучку, полученную от отца. В следующей игре мне опять не повезло. Пытаясь реабилитироваться в глазах друзей, я вновь срезал мяч в то же самое окно, будь оно не ладно.
  Домработница этой уважаемой семьи, которая и накапала на меня отцу, в ту же минуту выскочила на улицу со скалкой в руках, желая собственноручно расправиться с хулиганом. Я стремглав бросился к забору, где меня уже дожидались свесившиеся сверху руки друзей.
  Раздосадованной неудачей преследовательнице ничего другого не оставалось, как пригрозить:
  – Ну, попадись только мне, шельмец!
От отца, конечно, опять досталось ещё крепче предыдущего. После чего желание играть в футбол в означенном районе резко поубавилось, да и врага себе нажил такого, что, проходя мимо соседского дома, каждый раз озирался по сторонам. Дородная фигура свирепой домработницы мерещилась мне повсюду.
  Было ещё одно место, где мы гоняли мяч. Это зелёная площадка перед деревянной двухэтажной школой № 38 в конце Крутого переулка, в которой я продолжил свою учёбу. Кстати о школе, скромная двухэтажная «деревяшка» заложила добротный воспитательно-образовательный фундамент в формирование моей личности, оставив благодарный след в памяти.
  В тот момент, когда я впервые переступил порог этого учебного заведения, школа была ещё семилетней, но через год-другой количество классов сократили до четырёх. Она стала первой и единственной в области школой продлённого дня, где нас, болтавшуюся без родительского надзора дворовую шантрапу, не только учили, но и успешно воспитывали. Старанием в учёбе бог меня, к счастью, не обидел. Потуги в стремлении быть первым иногда зашкаливали. Чрезмерное усердие порождало совершенно противоположные результаты. Вот один из примеров: не имея музыкального слуха, я так старался на уроках пения, что работа моих голосовых связок сводила на нет все усилия хорового коллектива нашего класса. Не в силах урезонить моё творческое рвение, отчаявшийся учитель просил «звезду вокала» погулять в коридоре до конца урока, дабы она не закатала в асфальт музыкальные задатки остальных.
  Печальным итогом всей этой хоровой эпопеи стал испорченный тройкой по пению годовой аттестат, лишивший меня звания отличника и прилагаемой к похвальной грамоте книги «Хижина дяди Тома», которую я так мечтал прочитать. В качестве утешительного приза мне была вручена другая – «Солнце над школой». Герой этой повести, мой современник, был чем-то похож на меня, а его переживания и поиск места «под солнцем» перекликались с моими. Книга тронула мальчишеское сердце, и горькая обида третьеклассника со временем превратилась в ностальгическую улыбку.
   Четвёртый класс оказался самым насыщенным школьными событиями, оставлявшими меньше места дворовым приключениям. В нашем 4-м «Б» появился воспитатель продлённого дня и, главное, классный кукольный театр, да не какой-нибудь, а настоящий – с куклами, декорациями, скрытой ширмой. Весь класс буквально заболел театром. Непросто было получить роль. Конкурс требовал наличия определённых задатков. Здесь я преуспел.
   На роль петуха в сказке «Теремок» у меня конкурентов не было, ведь громче и старательнее на уроках пения, вечная им память, не кукарекал никто. Мы выступали в детсадах и других школах, восхищая своими способностями публику всех возрастов. Может быть это, а может просто педагогические успехи школы продлённого дня привлекли к себе внимание образовавшегося три года назад Горьковского телевидения.
    Однажды к нам в класс заявилась группа со съёмочным аппаратом. Лицо одного из вошедших показалось мне очень знакомым. Этого человека, автора и ведущего многих детских телепередач того времени, звали Михаил Робертович Мараш. Дядя Миша, как он просил себя называть, почему-то выбрал меня. Я сидел на последней парте у окна, за которым среди редких деревьев возвышались обшарпанные стены пребывавшей в забвении Успенской церкви. Дядя Миша занял место на свободной половине парты рядом со мной и начал обо всём расспрашивать с искренним интересом. Разницы в возрасте между нами совершенно не чувствовалось. Отснятый в момент беседы материал обещали показать в ближайших новостях. С нетерпением дожидался телевизионной передачи, но каково было моё разочарование, когда вместо продолжительного разговора с понравившимся мне ведущим увидел лишь коротенький эпизод, промелькнувший на голубом экране.
    О классном воспитателе нужно сказать особо. Подобной должности раньше в школе не было, а ведь всё оставшееся от уроков и театра время требовалось заполнить полезным содержимым именно ему. Таким стадом «саранчи», как наше, управлять непросто. Откуда взялся этот гений педагогики, не знаю, но крутились мы вокруг него, как цыплята. Он о многом рассказывал, увлекая нас беседой и прерываясь на самом интересном. Продолжение следовало за выполнением нами выдвинутых им условий. Будь кто другой на его месте, мы бы не разбежались их выполнять, в лучшем случае отложили бы на потом. Этот же дрессировщик подранков вживлял в нас интерес к скорейшему выполнению поставленной задачи, чтобы дослушать интригующую историю. Кормил он нас не пустыми байками, а классикой; чего стоит только пересказанный им почти наизусть, да ещё в более увлекательно форме, чем у Гюго, «Собор Парижской Богоматери».
   Ему, сорокапятилетнему, ничто, кроме небольшого животика, не мешало гонять мяч вместе с нами на равных, крича, толкаясь и нарушая правила, но до поры… Упомянутая ранее пришкольная зелёная площадка, на которой мы играли, ограничивалась невысоким забором, вытянувшимся вдоль кромки крутого откоса Почтового съезда. От беготни за улетевшим в овраг мячом педагог, естественно, освобождался. Тем же «снайперам», которым «посчастливилось» хоть пару раз преодолеть такую полосу препятствий, ничего не оставалось, как выбирать: либо срочно учиться управлять мячом, либо здесь не играть. Я, оказавшись в числе последних, окончательно решил, что футбол не для меня и пора с ним завязывать. На футболе свет клином не сошёлся, ведь есть ещё и хоккей.
  Такое ощущение, что жил я в то время двумя разными жизнями, школьной и дворовой, каждая из которых вносила свою лепту в формирование характера. Устав от правильного монотонного школьного течения, благовоспитанный мальчик вдруг ныряет в дворовый водоворот, отбрасывая в сторону правила приличного поведения, взбадривая размякший от воспитательных постулатов организм. С первым выпавшим снегом мы превращали целый кусок проезжей части улицы в хоккейную площадку и гоняли шайбу до темноты, шлифуя валенками мостовую. После чего и летом-то редко заезжавшие в наши края автомобили зимой уж точно оказывались в ледяном плену. Наступающая весна готовила нам новую почву для сомнительных развлечений. В вырытые малолетками в тающем снегу запруды-ловушки проваливаются по колено, а то и выше, спешащие по делам прохожие, ругая на чём свет стоит будущих «строителей коммунизма».
   С наступлением лета у нас появлялась куча свободного времени, а у родителей в связи с этим – головная боль. Отпущенную на летние каникулы неугомонную пионерскую стаю срочно распыляли по лагерям и деревням под надзор пионервожатых и бабушек. Оставшиеся в городе сами устраивали свой досуг как могли. К концу августа все возвращались в город, где и догуливались последние бесшабашные летние деньки.
  Недалеко от нашего дома на изгибе уходящей вниз улицы стояла церковь Ильи Пророка, а точнее то, что от неё осталось. Построена она была в память избавления Нижнего Новгорода от татар и ногайцев в 1505 году. По преданию, на этом месте был сражён метким выстрелом со стен нижегородского кремля ногайский мурза, что стало причиной распри в стане врага и снятия осады. Теперь в этом здании находилась пекарня, обнесённая со стороны откоса деревянным забором. Над заборам красовались пышные ветви боярышника с крупными чёрными плодами. Они-то нас и интересовали, поскольку другими ягодами близлежащая флора не была отягощена. Взгромоздившись на ветхий забор, мы, как приматы, обгрызали кисти одну за другой. Вдруг снизу нас окликнули и попросили освободить уже накренившийся забор, предложив взамен другое лакомство. Запах свежеиспечённых сливочных сухарей сдул нас вниз, как пух с деревьев. Такой вкуснятины я ещё не ел. Магазинные сухари такими вкусными не были, по крайней мере, так казалось.
Какое-то время наш дворовый коллектив выполнял скреплённый сухарями мирный договор. Но терпения хватило ненадолго, к тому же неугомонный стратег Лёшка Гусев предложил новый тактический вариант:
  – А на фига нам этот боярышник, если есть такие классные сухари? Берём их на понт, и пусть волокут целый противень.
Мы вновь взяли несчастный забор на абордаж и принялись усердно трясти ветки с гроздьями. Сработало! Из пекарни вышла женщина в белом фартуке и встала руки в боки, запрокинув голову.
 – Вас что, совсем не кормят? – разъярённо крикнула она.
 – Тёть, дай сухариков, – послышалось из ветвей.
  – А может лучше ремня?
  – Дай, тогда уйдём.
  – Ладно, слезайте, но уговор дороже денег.
Получив откупные, мы удалились и ещё дня три не тревожили набегами, как древние ногайцы, мирных пекарей. Но уроки предков не пошли нам впрок. Лёшка опять всех взбаламутил, решив нарушить обещание. Мы немного поартачились, но в результате согласились.
  Снова висим на скрипучем заборе, снова трясём ветки…
   – По-хорошему не понимаете; значит, будет по-плохому! – раздался снизу зычный мужской рёв, не учтённый в тактических разработках Лёшки Гусева.
  К месту нашей дислокации бежал бородатый мужик с кочергой в руке и с очень серьёзными намерениями. Мешкать было нельзя, и мы свалились прямо на растущие вдоль отвесного склона лопухи, смягчившие наше падение, и покатились вниз. По обратную сторону деревянной ограды ещё долго звучали напутственные пожелания:
  – Ещё раз явитесь, поймаю, пришибу, …вашу мать!
Не знаю как у нашего лихого «стратега», а у меня и у остальных членов дворового коллектива желание на повторное свидание с рьяным защитником исторической цитадели быстро рассосалось.
  И всё-таки никакие вспышки подобной ребячьей активности не доставляли мне такого удовольствия, как посиделки на волжском берегу у самой кромки воды с такими же голоколенными сорванцами, как и сам. Здесь среди дебаркадеров я вдыхал пропитанный прибившимся мазутом речной воздух, с интересом разглядывая заполненное судами красивейшее место слияния величавых рек Волги и Оки. Перед глазами проплывала вся история речного флота двадцатого века. Колёсные пароходы, дымя трубами, в старании быть полезными не уступали новому поколению теплоходов и дизель-электроходов. Взбивая речную пену лопастями колёс, ровесники века тянули за собой гружёные баржи, проигрывая, конечно, своим молодым собратьям в силе и скорости. Но, несмотря на это, они насыщали пёструю картину водного пейзажа особыми красками ностальгической старины.
  Отдавая должное всей когорте речных тружеников, нас всё же больше всего восхищало появление на водных просторах диковинных крылатых судов гениального конструктора Ростислава Евгеньевича Алексеева. Спущенные в 1957 году со стапелей завода Красное Сормово суда на подводных крыльях типа «Ракета» потрясли земную цивилизацию, как и совпавшие с ними по времени полёты наших первых космических аппаратов.
   Одним из первых капитанов этих стремительных речных красавцев был бежавший в феврале 1945 года из фашистского плена с 10-ю товарищами на захваченном у немцев самолёте легендарный лётчик Михаил Петрович Девятаев. Именно от него в сентябре 45-го получил важнейшие секретные данные о производимых на немецком острове Узедом, где находился концлагерь, ракетах ФАУ-1 и ФАУ-2 главный конструктор космических кораблей Сергей Павлович Королёв. Таким образом, Герой Советского Союза Девятаев внёс свой вклад в историю освоения космоса.
   Нам, мальчишкам 50-х, тоже хотелось побыстрее взяться за штурвал, наполняя грудь озоном романтики. Но к мечтам ещё необходимо приложить ряд усилий, не связанных с лазанием по чужим заборам. Жизнь потихоньку заставляла нас браться за ум, только жаль, что не всех. Лёшка, ни разу меня не предавший, останется в моей памяти другом навсегда, хотя и не свернул со своей авантюрной тропы, сгубившей его жизнь. Всё это случится уже за пределами предложенного повествования, а сейчас мы, едва завидев на водной глади белоснежный корпус какого-нибудь теплохода, пытались первыми разглядеть его название. В большинстве случаев пальма первенства оказывалась в моих руках. На тот момент острое зрение было единственным моим физическим достоинством, всё остальное требовало труда и развития. И вот теперь это подтверждалось.
    – На траверзе огни Уолфиш-Бея! – раздался после продолжительного сорокаминутного молчания, не тревожившего моих детских воспоминаний, резкий голос Олега Котова. – Ну и глазастый ты, Витёк.
   То, что мой товарищ видел в данный момент в бинокль, я различал уже и без оптики. К сожалению, на тот момент это было всё, что нам на стыке ночных вахт удалось разглядеть в ночи.

Нижний Новгород, 2017 г.


ОБ АВТОРЕ



Виктор Николаевич Епифанов родился в 1950 г. в г. Горьком. В молодые годы ходил матросом на судах дальнего плавания. После окончания Политехнического института работал по специальности инженером-электриком, был удостоен звания «Почётный монтажник».  Стихи и прозу начал писать после выхода на пенсию,  в 2013 г. С тех пор из под-пера Виктора Епифанова вышли 3 книги, получившие признание в читательской среде. Стихи В.Н. Епифанова печатались в  областной газете  «Нижегородская правда»,  в столичных изданиях.

Публикация Станислава Смирнова
Tags: Виктор Епифанов, Нижний Новгород, Писатели
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments