Category: история

Category was added automatically. Read all entries about "история".

Виктор Епифанов. Стихи и проза

ПОЧАЙНА

Здесь нет судов, ни лодок, ни причалов,
Ни волн речных, ни лужицы воды,
Когда-то было русло, да пропало,
Забрав с собой в историю следы.

Текла спокойно реченька Почайна,
Лаская нежно кромки берегов,
Вдруг, как зверёк, испуганный нечаянно,
Нырнула, прячась, в глубину веков.

Крутых оврагов замерли откосы,
Осиротев без матушки-реки,
А трав густых нечёсаные косы
От глаз цивилизаций далеки.

Недолго Волга по сестре скучала,
Печальный Кремль несчастную отпел,
Речушку верную, что от врагов спасала,
Тех, кто на Нижний двинуться посмел.

Спустя века с Почаинских оврагов
Из зарослей созревшей бузины
Несутся трели сладкогласных магов,
И дразнят пташек свистом пацананы.

Сентябрь 2015 г.




ВСМАТРИВАЯСЬ В ТЕМНОТУ
(Отрывок из повести «К Южному Кресту, или Одиссея-1968»)

    Опять не осталась в стороне зачастившая со своими сюрпризами фортуна. Аркан «собачьей» вахты вновь обвил мою шею. Но стрела проказницы в этот раз пролетела мимо мишени, поскольку сей факт для меня был скорее приятен, чем огорчителен, тем более что успел заранее выспаться.
     До полуночи оставался ещё час, а меня уже принесла нелёгкая на мостик. Вообще-то находиться в рубке в неурочное время запрещалось, но учитывая то, что вахту нёс лояльный к нашему студенческому контингенту третий штурман, репрессивных мер не последовало. Прихватив с собой морской бинокль, я растворился в темноте любимого мною левого крыла капитанского мостика. Почему любимого? Наверно, потому, что именно слева по движению судна находился притягивающий всеобщее внимание африканский берег. За спиной остались тысячи морских миль, пройденных вдоль почти всего атлантического побережья Африки, ещё ни разу не порадовавшей своим появлением любознательных северян.
  В ближайшие часы «Прибой» должен был пересечь Южный тропик и выйти в умеренные воды Южной Атлантики, как раз в районе главного намибийского морского порта Уолфиш-Бея. Представился шанс познакомиться, наконец, с чёрным континентом, хотя бы на расстоянии. Вот поэтому я и дырявил биноклем беспросветную ночную завесу. Юго-западная часть африканского побережья, судя по карте, представлялась довольно мрачным безжизненным районом с одним единственным городом Уолфиш-Беем, население которого на тот момент едва превышало 50 тысяч душ.
 Такой кромешной тьмы, как сейчас, мне ещё наблюдать не приходилось.
 Луна вошла в цикл своего полного затмения. Чернота небесной сферы казалась абсолютной. Освещённым выглядел лишь Млечный Путь, сотканный из бесчисленных звёздных жемчужин. Мой же взгляд был прикован к узкой линии соприкосновения звездного купола с чёрной гладью океанской поверхности. Это и был горизонт. И вот здесь мне всё-таки удалось разглядеть слабое размытое свечение. Ничем иным, как ночным заревом искусственного происхождения, оно быть не могло.
– Слева по курсу Уолфиш-Бей! – крикнул я в темноту рулевой рубки.
– Где? – вырывая из моих рук бинокль, спросил выбежавший из неё Олег. Именно его мне и предстояло менять на руле через час.
– Да вон! – тыкал я в сторону берега, сам не видя своего пальца.
– Нет ничего, может тебе показалось? – усомнился Котов.
  – Бери южнее, как раз по ходу, – скорректировал я друга и тут же услышал за спиной голос вахтенного штурмана.
– Скорее всего, не показалось, до береговой линии около 20-ти миль и там должен быть порт. Как только в этом убедитесь, дайте мне знать.
Штурман удалился, и мы остались одни, если не считать Макса, разглядывавшего звёздный небосвод на правом крыле. Олег, всё ещё сомневаясь в моём остром зрении, продолжал тщательно обследовать густую черноту горизонта. Я ему не мешал, уверенный в том, что ещё до конца вахты он всё увидит. Сам же опять улетел с мечтами в детство, которое всё чаще напоминало о себе в этих удалённых от родины уголках земного шара.



  К концу 50-х годов наша семья, надеясь улучшить свои жилищные условия, уже успела сменить три адреса в радиусе полукилометра.
  Сначала из подвала штаба Волжской военной флотилии мы перебрались в деревянную двухэтажку Плотничного переулка, съехавшись с тётушкой Клавой. До этого времени она жила на втором этаже каменного строения, прозванного в народе «утюгом», «застрявшим» между Ивановским съездом и Кожевенной улицей. Нос «утюга» упирался в площадь, именовавшуюся Скобой, на которую и выходило окно тётушкиной комнатушки. Здесь нашла свой первый приют моя мать, приехавшая в город ещё до войны девчонкой после смерти своего отца. Да и меня, дошкольника, тётя не раз забирала к себе. Я часто смотрел в окно на историческую площадь, где три с половиной столетия назад Кузьма Минин обратился с призывом к нижегородцам, но видел лишь трамвайное кольцо посредине, красный дом купца Бугрова на возвышении, а левее, ближе к кремлю, здание, похожее на церковь. Всё выглядело довольно заурядно и серо.
  На Плотничном я пошёл в первый класс стоящей рядом с нашим домом 113-й школы. По оставшимся в подвале друзьям Кольке Кудрявцеву и Женьке Терентьеву долго скучать не пришлось, так как появились новые. Самой крепкой оказалась дружба с Мишей Колодизинским, хоть он и был старше меня на 4 года. Кроме матери, у него никого не было. Часто вечерами мы проводили время вместе в их маленькой комнатке в конце коридора, где он учил меня рисовать танки, что-то читал и рассказывал. Да и об остальных ребятах нашего дружного двора я впоследствии не раз вспоминал.
  Через три года из-за неуёмного характера одной из жиличек коммуналки, прозванной соседями «бандершей», пришлось сменить довольно уютноё жильё второго этажа на двухквартирный одноэтажный флигель. Этот флигель в далёком прошлом был ничем иным, как обычной конюшней во дворе дома №15 по ул. Краснофлотской – самое место для семьи воина-инвалида, освободившего Европу от фашизма. Единственным утешением являлось то, что для многих жителей, познавших лишения военной поры, и такая крыша под небом казалась раем. Достаточно вспомнить провожавшую нас во время первого переезда квакающую лягушку, сидевшую на уличном обрамлении утопленного под землёй подвального окна, чтобы успокоиться и радоваться жизни, как все остальные.
  «Конюшня» имела свои преимущества: она не являлась коммуналкой, а, следовательно, не было общей кухни с соседями и их самих; что касается недостатков, то сильнее всех напрягала сырость, ведь пол и земля находились на одном уровне. Оба комнатных окна выходили в маленький палисадник с тремя кислыми вишнями.
  У тётушки, занявшей вторую половину флигеля, была чуть поменьше нашей шестнадцатиметровая комната и своя маленькая, как и у нас, кухонка. Двери раздельных входов в обе квартиры имели общий дверной косяк. В тётушкиной комнате было лишь одно окно, также выходившее в больший по размеру, чем у нас, но зато без деревьев, огородик. Я был частым гостем в её «королевских палатах», как мне тогда казалось, поскольку в нашем «подворье» живых голов разместилось в пять раз больше. С нами жила бабушка – вдова моего замечательного деда Якова Шарова, которого я никогда не видел даже на фотографии.
   Сам двор представлял собою классический образец послевоенного соцреализма. Ограниченное жилыми постройками и сараями квадратное пространство венчала находящаяся на возвышении пара белоснежных деревянных сооружений, именуемых общественным туалетом и помойкой. В центре двора находилась детская песочница. В плане всё описанное, если смотреть сверху, напоминало цирковой манеж. Такие ассоциации впервые возникли в моём ещё не созревшем сознании после одной из дворовых сцен, характерных для того коммунального времени.
  В подвале соседнего дома с окнами во двор жила тихая семейная пара средних лет. Мужичок немного поддавал, и жёнушка однажды на всякий случай, сняв с него одежду и спрятав, заперла пьяненького на замок и удалилась по делам.
Было солнечное летнее предвечерье, и бабоньки, как всегда, рассевшись на скамеечках, промывали своими шершавыми язычками всё ими виденное и слышанное. Вдруг их монотонное бормотание нарушил резкий звук распахнувшегося подвального окна, из которого вывалилось наружу абсолютно голое тело пропитанного алкоголем соседа. Говоруньи, завизжав, попрыгали со своих скамеечек, но не убежали, а, сбившись кучкой, с любопытством продолжили наблюдение. К ним присоединились высунувшиеся на крик из окон остальные представители и не только слабого пола. Представление набирало обороты.
Любитель Бахуса попытался подняться, но норма принятого на грудь превысила возможности подъёмной тяги; и он завалился на спину, как кабан, восхищая созерцающую публику доступными к обозрению компонентами мужского достоинства. Сменив тактику и матерясь, новоявленная звезда сцены поползла на четвереньках в направлении песочницы, где и приняла более-менее вертикальное положение, врывшись в песок ягодицами. После чего, обведя зрительские ряды пьяным взглядом, «король манежа» потребовал чаю, сопроводив просьбу пикантным выражением интимного характера. Кто-то из публики посоветовал ему вернуться назад, но услышав в ответ, что «без чая – никуда», понял – советы бесполезны. Одна наиболее отчаянная зрительница сподобилась выполнить требование дебютанта. Поставив кружку с чаем у края песочницы, чтоб тот мог дотянуться, она быстренько убралась от греха подальше.
  Возомнив себя героем сцены, соискатель славы пить чай не спешил, а пустился в какие-то философские рассуждения, сваляв в один ком свою ё… жену и всех присутствующих. В конце концов, женщин подобное хамство забавлять перестало, но приблизится к оратору никто не решался, кроме дворового пса с обрубленным хвостом по кличке Цезарь. Хозяином этой псины на самом деле был мой новый друг-сорванец Лёшка Гусев, тоже с любопытством пялившийся на голого философа.
   Разомлевший от жары Цезарь незаметно подкрался к стакану и вылакал весь чай, после чего разлёгся в песочнице за спиной вещателя. У того, видно, от словопрений в горле тоже пересохло, и он решил осушить стакан. Поднеся его к губам, оратор опрокинул пустую посудину в рот и, лишь глотнув воздух и поперхнувшись, понял, что в ней ничего нет. Посчитав себя обманутым, он разразился такой бранью, что зрительницы в окнах быстренько позакрывали ставни, а те, кто внизу, зашипели на нас, малолеток, чтобы мы куда-нибудь исчезли. Неизвестно сколько бы ещё продолжалось представление, если бы в воротах не появилась обладательница этого голозадого «сокровища». Увидев своего благоверного в столь непотребном виде, она принялась уговаривать его вернуться домой. Тот в ответ, впервые поднявшись во весь рост, попытался пнуть её, но, потеряв равновесие, опрокинулся в песочницу, задрав ноги.
  Финал был довольно неожиданным. Потерпев фиаско, наш герой вдруг расплакался и, повиснув на плечах сгорающей от стыда жены, безропотно покинул арену.
Семейные скандалы и даже драки послевоенного времени, как правило, не ограничивались малогабаритным пространством коммуналок и часто вырывались за их пределы. Это никого не удивляло, и довольно часто соседям приходилось разнимать повздоривших жильцов. У нас, подростков, происходили свои разборки со сверстниками из соседних дворов. Дрались мы отчаянно и порой жестоко, иногда совершенно без причины, а так для порядка и повышения собственного авторитета. В ход шли даже камни мощённой булыжником мостовой. В то время асфальтировались в основном тротуары, а проезжая часть многих городских улиц ещё оставалась булыжной. Организатором всех этих заварушек являлся отчаянный забияка и по совместительству мой новый лучший друг Лёшка Гусев. Во дворе были ребята и постарше, и поспокойнее этого веретена, но он был моим сверстником, что нас и сближало.
  Внутридворовая игра в войну, объединявшая все несовершеннолетние возраста, ничего общего не имела с битвами между дворами, в которых, кстати, наши командиры участия не принимали. Они были старше нас года на три-четыре, а потому умнее. Мы делились на две группы, одной из которых командовал Володя Успенский, а другой – Юра Собыля, бросали жребий «немцы – русские» и вперёд – по крышам сараев, вызывая бурное негодование у их владельцев. Нашим оружием были вырезанные из досок самострелы, а вот у Володи – немецкий «вальтер», правда, без обоймы и бой- ка, но зато настоящий. Успенский им очень гордился, а мне всегда хотелось попасть в его отряд, и не потому, что там «вальтер», просто Владимир резко отличался от всех остальных благородством и интеллектом. Именно к нему на третий этаж и носила меня нужда в решении самых головоломных задач по арифметике.
  Набегавшись по крышам, вся наша компания уединялась на небольшой вытоптанной площадке, спрятавшейся между домами и отделённой от улицы сплошным дощатым забором. Сюда не выходило ни одного окна, а потому играть в футбол нам никто не мешал. Иногда случалось, что мяч перелетал через забор на улицу, куда за ним и отправлялся неумелый снайпер. Чаще всего этим мазилой оказывался я. Меня подсаживали и перекидывали через деревянную стену вслед за прыгучим беглецом.
  Я догонял скакавший по булыжникам мяч, устанавливал его напротив забора, соединявшего трёхэтажник нашего двора с расположенным ниже по улице двухэтажным особняком под номером тринадцать, и бил. Исключительные снайперские способности моей правой ноги задавали мячу такую траекторию полёта, что он неоднократно попадал точно в окно второго этажа, где проживала семья известного актёра Горьковского ТЮЗа Олега Яновича Думпэ. К моему великому стыду, эпизод этот был не единственным, несмотря на взбучку, полученную от отца. В следующей игре мне опять не повезло. Пытаясь реабилитироваться в глазах друзей, я вновь срезал мяч в то же самое окно, будь оно не ладно.
  Домработница этой уважаемой семьи, которая и накапала на меня отцу, в ту же минуту выскочила на улицу со скалкой в руках, желая собственноручно расправиться с хулиганом. Я стремглав бросился к забору, где меня уже дожидались свесившиеся сверху руки друзей.
  Раздосадованной неудачей преследовательнице ничего другого не оставалось, как пригрозить:
  – Ну, попадись только мне, шельмец!
От отца, конечно, опять досталось ещё крепче предыдущего. После чего желание играть в футбол в означенном районе резко поубавилось, да и врага себе нажил такого, что, проходя мимо соседского дома, каждый раз озирался по сторонам. Дородная фигура свирепой домработницы мерещилась мне повсюду.
  Было ещё одно место, где мы гоняли мяч. Это зелёная площадка перед деревянной двухэтажной школой № 38 в конце Крутого переулка, в которой я продолжил свою учёбу. Кстати о школе, скромная двухэтажная «деревяшка» заложила добротный воспитательно-образовательный фундамент в формирование моей личности, оставив благодарный след в памяти.
  В тот момент, когда я впервые переступил порог этого учебного заведения, школа была ещё семилетней, но через год-другой количество классов сократили до четырёх. Она стала первой и единственной в области школой продлённого дня, где нас, болтавшуюся без родительского надзора дворовую шантрапу, не только учили, но и успешно воспитывали. Старанием в учёбе бог меня, к счастью, не обидел. Потуги в стремлении быть первым иногда зашкаливали. Чрезмерное усердие порождало совершенно противоположные результаты. Вот один из примеров: не имея музыкального слуха, я так старался на уроках пения, что работа моих голосовых связок сводила на нет все усилия хорового коллектива нашего класса. Не в силах урезонить моё творческое рвение, отчаявшийся учитель просил «звезду вокала» погулять в коридоре до конца урока, дабы она не закатала в асфальт музыкальные задатки остальных.
  Печальным итогом всей этой хоровой эпопеи стал испорченный тройкой по пению годовой аттестат, лишивший меня звания отличника и прилагаемой к похвальной грамоте книги «Хижина дяди Тома», которую я так мечтал прочитать. В качестве утешительного приза мне была вручена другая – «Солнце над школой». Герой этой повести, мой современник, был чем-то похож на меня, а его переживания и поиск места «под солнцем» перекликались с моими. Книга тронула мальчишеское сердце, и горькая обида третьеклассника со временем превратилась в ностальгическую улыбку.
   Четвёртый класс оказался самым насыщенным школьными событиями, оставлявшими меньше места дворовым приключениям. В нашем 4-м «Б» появился воспитатель продлённого дня и, главное, классный кукольный театр, да не какой-нибудь, а настоящий – с куклами, декорациями, скрытой ширмой. Весь класс буквально заболел театром. Непросто было получить роль. Конкурс требовал наличия определённых задатков. Здесь я преуспел.
   На роль петуха в сказке «Теремок» у меня конкурентов не было, ведь громче и старательнее на уроках пения, вечная им память, не кукарекал никто. Мы выступали в детсадах и других школах, восхищая своими способностями публику всех возрастов. Может быть это, а может просто педагогические успехи школы продлённого дня привлекли к себе внимание образовавшегося три года назад Горьковского телевидения.
    Однажды к нам в класс заявилась группа со съёмочным аппаратом. Лицо одного из вошедших показалось мне очень знакомым. Этого человека, автора и ведущего многих детских телепередач того времени, звали Михаил Робертович Мараш. Дядя Миша, как он просил себя называть, почему-то выбрал меня. Я сидел на последней парте у окна, за которым среди редких деревьев возвышались обшарпанные стены пребывавшей в забвении Успенской церкви. Дядя Миша занял место на свободной половине парты рядом со мной и начал обо всём расспрашивать с искренним интересом. Разницы в возрасте между нами совершенно не чувствовалось. Отснятый в момент беседы материал обещали показать в ближайших новостях. С нетерпением дожидался телевизионной передачи, но каково было моё разочарование, когда вместо продолжительного разговора с понравившимся мне ведущим увидел лишь коротенький эпизод, промелькнувший на голубом экране.
    О классном воспитателе нужно сказать особо. Подобной должности раньше в школе не было, а ведь всё оставшееся от уроков и театра время требовалось заполнить полезным содержимым именно ему. Таким стадом «саранчи», как наше, управлять непросто. Откуда взялся этот гений педагогики, не знаю, но крутились мы вокруг него, как цыплята. Он о многом рассказывал, увлекая нас беседой и прерываясь на самом интересном. Продолжение следовало за выполнением нами выдвинутых им условий. Будь кто другой на его месте, мы бы не разбежались их выполнять, в лучшем случае отложили бы на потом. Этот же дрессировщик подранков вживлял в нас интерес к скорейшему выполнению поставленной задачи, чтобы дослушать интригующую историю. Кормил он нас не пустыми байками, а классикой; чего стоит только пересказанный им почти наизусть, да ещё в более увлекательно форме, чем у Гюго, «Собор Парижской Богоматери».
   Ему, сорокапятилетнему, ничто, кроме небольшого животика, не мешало гонять мяч вместе с нами на равных, крича, толкаясь и нарушая правила, но до поры… Упомянутая ранее пришкольная зелёная площадка, на которой мы играли, ограничивалась невысоким забором, вытянувшимся вдоль кромки крутого откоса Почтового съезда. От беготни за улетевшим в овраг мячом педагог, естественно, освобождался. Тем же «снайперам», которым «посчастливилось» хоть пару раз преодолеть такую полосу препятствий, ничего не оставалось, как выбирать: либо срочно учиться управлять мячом, либо здесь не играть. Я, оказавшись в числе последних, окончательно решил, что футбол не для меня и пора с ним завязывать. На футболе свет клином не сошёлся, ведь есть ещё и хоккей.
  Такое ощущение, что жил я в то время двумя разными жизнями, школьной и дворовой, каждая из которых вносила свою лепту в формирование характера. Устав от правильного монотонного школьного течения, благовоспитанный мальчик вдруг ныряет в дворовый водоворот, отбрасывая в сторону правила приличного поведения, взбадривая размякший от воспитательных постулатов организм. С первым выпавшим снегом мы превращали целый кусок проезжей части улицы в хоккейную площадку и гоняли шайбу до темноты, шлифуя валенками мостовую. После чего и летом-то редко заезжавшие в наши края автомобили зимой уж точно оказывались в ледяном плену. Наступающая весна готовила нам новую почву для сомнительных развлечений. В вырытые малолетками в тающем снегу запруды-ловушки проваливаются по колено, а то и выше, спешащие по делам прохожие, ругая на чём свет стоит будущих «строителей коммунизма».
   С наступлением лета у нас появлялась куча свободного времени, а у родителей в связи с этим – головная боль. Отпущенную на летние каникулы неугомонную пионерскую стаю срочно распыляли по лагерям и деревням под надзор пионервожатых и бабушек. Оставшиеся в городе сами устраивали свой досуг как могли. К концу августа все возвращались в город, где и догуливались последние бесшабашные летние деньки.
  Недалеко от нашего дома на изгибе уходящей вниз улицы стояла церковь Ильи Пророка, а точнее то, что от неё осталось. Построена она была в память избавления Нижнего Новгорода от татар и ногайцев в 1505 году. По преданию, на этом месте был сражён метким выстрелом со стен нижегородского кремля ногайский мурза, что стало причиной распри в стане врага и снятия осады. Теперь в этом здании находилась пекарня, обнесённая со стороны откоса деревянным забором. Над заборам красовались пышные ветви боярышника с крупными чёрными плодами. Они-то нас и интересовали, поскольку другими ягодами близлежащая флора не была отягощена. Взгромоздившись на ветхий забор, мы, как приматы, обгрызали кисти одну за другой. Вдруг снизу нас окликнули и попросили освободить уже накренившийся забор, предложив взамен другое лакомство. Запах свежеиспечённых сливочных сухарей сдул нас вниз, как пух с деревьев. Такой вкуснятины я ещё не ел. Магазинные сухари такими вкусными не были, по крайней мере, так казалось.
Какое-то время наш дворовый коллектив выполнял скреплённый сухарями мирный договор. Но терпения хватило ненадолго, к тому же неугомонный стратег Лёшка Гусев предложил новый тактический вариант:
  – А на фига нам этот боярышник, если есть такие классные сухари? Берём их на понт, и пусть волокут целый противень.
Мы вновь взяли несчастный забор на абордаж и принялись усердно трясти ветки с гроздьями. Сработало! Из пекарни вышла женщина в белом фартуке и встала руки в боки, запрокинув голову.
 – Вас что, совсем не кормят? – разъярённо крикнула она.
 – Тёть, дай сухариков, – послышалось из ветвей.
  – А может лучше ремня?
  – Дай, тогда уйдём.
  – Ладно, слезайте, но уговор дороже денег.
Получив откупные, мы удалились и ещё дня три не тревожили набегами, как древние ногайцы, мирных пекарей. Но уроки предков не пошли нам впрок. Лёшка опять всех взбаламутил, решив нарушить обещание. Мы немного поартачились, но в результате согласились.
  Снова висим на скрипучем заборе, снова трясём ветки…
   – По-хорошему не понимаете; значит, будет по-плохому! – раздался снизу зычный мужской рёв, не учтённый в тактических разработках Лёшки Гусева.
  К месту нашей дислокации бежал бородатый мужик с кочергой в руке и с очень серьёзными намерениями. Мешкать было нельзя, и мы свалились прямо на растущие вдоль отвесного склона лопухи, смягчившие наше падение, и покатились вниз. По обратную сторону деревянной ограды ещё долго звучали напутственные пожелания:
  – Ещё раз явитесь, поймаю, пришибу, …вашу мать!
Не знаю как у нашего лихого «стратега», а у меня и у остальных членов дворового коллектива желание на повторное свидание с рьяным защитником исторической цитадели быстро рассосалось.
  И всё-таки никакие вспышки подобной ребячьей активности не доставляли мне такого удовольствия, как посиделки на волжском берегу у самой кромки воды с такими же голоколенными сорванцами, как и сам. Здесь среди дебаркадеров я вдыхал пропитанный прибившимся мазутом речной воздух, с интересом разглядывая заполненное судами красивейшее место слияния величавых рек Волги и Оки. Перед глазами проплывала вся история речного флота двадцатого века. Колёсные пароходы, дымя трубами, в старании быть полезными не уступали новому поколению теплоходов и дизель-электроходов. Взбивая речную пену лопастями колёс, ровесники века тянули за собой гружёные баржи, проигрывая, конечно, своим молодым собратьям в силе и скорости. Но, несмотря на это, они насыщали пёструю картину водного пейзажа особыми красками ностальгической старины.
  Отдавая должное всей когорте речных тружеников, нас всё же больше всего восхищало появление на водных просторах диковинных крылатых судов гениального конструктора Ростислава Евгеньевича Алексеева. Спущенные в 1957 году со стапелей завода Красное Сормово суда на подводных крыльях типа «Ракета» потрясли земную цивилизацию, как и совпавшие с ними по времени полёты наших первых космических аппаратов.
   Одним из первых капитанов этих стремительных речных красавцев был бежавший в феврале 1945 года из фашистского плена с 10-ю товарищами на захваченном у немцев самолёте легендарный лётчик Михаил Петрович Девятаев. Именно от него в сентябре 45-го получил важнейшие секретные данные о производимых на немецком острове Узедом, где находился концлагерь, ракетах ФАУ-1 и ФАУ-2 главный конструктор космических кораблей Сергей Павлович Королёв. Таким образом, Герой Советского Союза Девятаев внёс свой вклад в историю освоения космоса.
   Нам, мальчишкам 50-х, тоже хотелось побыстрее взяться за штурвал, наполняя грудь озоном романтики. Но к мечтам ещё необходимо приложить ряд усилий, не связанных с лазанием по чужим заборам. Жизнь потихоньку заставляла нас браться за ум, только жаль, что не всех. Лёшка, ни разу меня не предавший, останется в моей памяти другом навсегда, хотя и не свернул со своей авантюрной тропы, сгубившей его жизнь. Всё это случится уже за пределами предложенного повествования, а сейчас мы, едва завидев на водной глади белоснежный корпус какого-нибудь теплохода, пытались первыми разглядеть его название. В большинстве случаев пальма первенства оказывалась в моих руках. На тот момент острое зрение было единственным моим физическим достоинством, всё остальное требовало труда и развития. И вот теперь это подтверждалось.
    – На траверзе огни Уолфиш-Бея! – раздался после продолжительного сорокаминутного молчания, не тревожившего моих детских воспоминаний, резкий голос Олега Котова. – Ну и глазастый ты, Витёк.
   То, что мой товарищ видел в данный момент в бинокль, я различал уже и без оптики. К сожалению, на тот момент это было всё, что нам на стыке ночных вахт удалось разглядеть в ночи.

Нижний Новгород, 2017 г.


ОБ АВТОРЕ



Виктор Николаевич Епифанов родился в 1950 г. в г. Горьком. В молодые годы ходил матросом на судах дальнего плавания. После окончания Политехнического института работал по специальности инженером-электриком, был удостоен звания «Почётный монтажник».  Стихи и прозу начал писать после выхода на пенсию,  в 2013 г. С тех пор из под-пера Виктора Епифанова вышли 3 книги, получившие признание в читательской среде. Стихи В.Н. Епифанова печатались в  областной газете  «Нижегородская правда»,  в столичных изданиях.

Публикация Станислава Смирнова

Забытые герои. Павел Александрович Варгасов

Станислав Смирнов, действительный член Историко-родословного обществ в Москве

5 июля 1916 года нижегородская ежедневная газета «Волгарь» поместила заметку, озаглавленную «Памяти героя». В ней говорилось о гибели в бою на австро-германском фронте полковника 11-го гренадерского Фанагорийского полка Павла Александровича Варгасова. Примерно месяц спустя, 28 августа, сообщение о гибели полковника Варгасова появится в иллюстрированном журнале «Искры». Его сопроводит фотография боевого офицера, которую мы  воспроизводим ниже.



Павел Варгасов родился 1(13) января 1862 г. в Нижнем Новгороде в семье подпоручика. Воспитание получил в Ярославской военной прогимназии. На военной службе с 17 августа 1879 г. Позднее окончил полный курс по 2-му разряду Казанского пехотного юнкерского училища. 22 октября 1883 г. Варгасов был произведен в прапорщики и определен на службу младшим офицером в 7-й пехотный Ревельский полк. В 1890-е годы состоялся перевод поручика Варгасова в 239-й Окский резервный батальон, дислоцированый в Нижнем Новгороде, где проходил службу его старший брат Николай

Таким образом, карьеру Павла Варгасова в тот период можно считать вполне типичной. Но со временем его незаурядный характер стал проступать все ясней. В начале  века осложнилась напряженная обстановка на русском Дальнем Востоке. Чтобы укрепиться на побережье Тихого океана Россия была вынуждена наращивать там военное присутствие, чтобы противостоять гегемонистским поползновениям Японии, правящие круги которой полагали, что Азия принадлежит исключительно желтой расе. В 1898 году была создана военно-морская база в Порт-Артуре, быстрыми темпами шло строительство Сибирской магистрали и ее маньчжурской ветви. Постепенно росла группировка сухопутных войск..

В 1900 году в Китае вспыхнуло восстание против иноземного влияния. Во главе повстанцев встало тайное общество ихэтуаней («больших кулаков»). Удар мятежников был направлен в том числе и на русские миссии и поселения и в первую очередь на строящуюся КВЖД. Для усиления охранявших русские интересы в Поднебесной империи войск из Европейской России массово направлялись офицеры, которые шли на укомплектование развертываемых и вновь формируемых сибирских стрелковых полков. Среди них и был охотник, то есть доброволец Павел Варгасов. Участие в Китайской кампании 1900 года стало его боевым крещением. По завершении боевых действий Варгасов вернулся к месту постоянной службы, в 239-й Окский резервный батальон Нижегородского гарнизона. Интересный факт: в 1900-е годы капитан Варгасмов состоял старостой гарнизонной Николаевской церкви при Военном манеже.



Но мирная жизнь длилась недолго. В 1904 году Япония вероломно, без объявления войны, напала на еще не достаточно окрепшие русские силы на Дальнем Востоке. В момент нападения вооруженная до зубов Англией и США, обученная германскими инструкторами, воспитанная в духе ненависти к России и русским, японская армия имела многократный перевес в живой силе и артиллерии. Расчет противника строился на это преимущество, внезапность удара и в конечно счете – на победу в скоротечной кампании. Император Николай II издал Высочайший манифест о мерах по отражению агрессии. На восток снова устремились эшелоны с подкреплениями. В числе офицеров-добровольцев, направленных на укомплектование частей Маньчжурской армии, оказался и офицер 239 Окского резервного батальона Павел Варгасов.

Остается невыясненным, в каком именно полку воевал на полях Маньчжурии храбрый боевой офицер. В списке капитанам по старшинству, составленном по 1906 год, сообщается, что в это время Варгасов состоит на службе в 324-м пехотном резервном Чембарском батальоне. Скорее всего, это опечатка. Резервного батальона с такой шифровкой вообще не было. В период японской войны в Казанском военном округе для отправки на Дальний Восток был сформирован 284-й пехотный Чембарский полк. Не на его ли укомплектование был направлен офицер-охотник Павел Варгасов, когда подал прошение о зачисление его в состав действующей армии?

Такая версия подтверждается и тем, что его старший брат Николай Варгасов также воевал в Маньчжурии в рядах Чембарского пехотного полка, только позже, уже на завершающей стадии кампании 1905 года. Вполне вероятно, что братья сами упросили командование, чтобы их зачислили в одну и ту же часть. Так, к слову, было и в начале их военной карьеры: оба поступили в Казанское ВУ, а затем обоих определили служить в один и тот же Ревельский пехотный полк.
За отличия в период войны с Японией капитан Варгасов был пожалован двумя боевыми орденами: Святой Анны 3 степени с мечами и бантом и Святого Станислава 2 степени с мечами.

По завершении японской кампании Павел Варгасов несколько лет прослужил в составе Окского резервного батальона, пока не последовал высочайший приказ о его переводе в 11-й гренадерский Фанагорийский полк. Перевод совпал с присвоением Варгасову очередного воинского чина – подполковника. Фанагорийский полк, входящий в состав второй бригады 3-й гренадерской дивизии, был дислоцирован в Москве. Эта воинская часть, сформированная самим Суворовым (полк носил имя Светлейшего князя), имела славные боевые традиции, в послужном списке фанагорийцев были участие в Отечественной войне 1812 года, войнах с Турцией, усмирении польских мятежей. За боевые отличия полк удостоился трех Георгиевских знамен и двух Серебряных труб.

В составе Фанагорийского полка Варгасов и выступил в боевой поход летом 1914 года, после объявления Германским рейхом войны России и выхода Царского Манифеста об отпоре врагу.

Гренадеры-фанагорийцы приняли участие в Галицийской битве, понеся в ходе нее значительные потери. После смены командования полк сражался у Ивангорода, затем, переходя вместе с третьей гренадерской дивизией и 25 армейским корпусом из одной полевой армии в другую, воевал то на Юго-Западном фронте, то на Западном. Храбро сражался, показывая пример бойцам, и штаб-офицер Павел Варгасов. В начале 1915 года за боевые отличия он был произведен в полковники.

Павел Александрович Варгасов пал смертью храбрых в бою с неприятелем 25 июня 1916 года, в ходе победоносной наступательной операции войск Юго-Западного фронта. Погребен на Московском братском кладбище.

В заметке, напечатанной газетой «Волгарь», говорилось и о других его боевых наградах – ордене Святого Владимира 3 степени и Золотом оружии. Пока автору не удалось найти документального подтверждения этим наградам. Но еще одно отличие удалось установить точно. Высочайшим приказом от 20 октября 1916 года полковнику Варгасову было присвоено звание генерал-майора посмертно.

Чуть позже, уже после крушения русской монархии, верным слугой которой Варгасов был всю свою жизнь, его жена Елизавета Федоровна обратилась к властям с прошением о зачислении ее вместе с четырьмя детьми в потомственное дворянство. По законам Российской империи такое право получал всякий, дослужившийся до чина полковника. Ходатайство вдовы боевого офицера было удовлетворено.

Старший сын П.А. Варгасова, Николай Павлович Варгасов, выбрал для себя профессию морского офицера-подводника. Незадолго до войны он окончил Морской корпус и был определен младшим офицером на линкор «Иоанн Златоуст». Когда случилась революция, а вслед за ней и гражданская война,  лейтенант флота Николай Варгасов не колебался, на чью строну встать. Вскоре он вступил в Добровольческую армию и был зачислен в экипаж бронепоезда «Адмирал Непенин». Николай Павлович Варгасов погиб в бою 14 октября 1918 года на разъезде Базовая под Ставрополем.

На снимках: Павел Варгасов; Военный манеж и гарнизонная Николаевская церковь в нижегородском кремле.




 

К вопросу о статистике курмышских расстрелов

С.А. Смирнов, член Историко-родословного общества в Москве

Курмышское антибольшевистское восстание, произошедшее 3-5 сентября 1918 года, остается в центре внимания историков и краеведов. Ему посвящено немало книг и статей, и их количество продолжает возрастать. И если до последнего времени читатель был вынужден довольствоваться только одной, "красной", точкой зрения на те события, то в последнее время появился ряд публикаций, представивших беспартийный взгляд на курышскую трагедию.



Желающих познакомиться с причинами, ходом и последствиями курмышского мятежа 1918 года отсылаем к нашей статье. Важным был и остается вопрос о числе жертв красного террора, развязанного сразу после подавления восстания. Точной цифры в литературе нет. Но некоторые промежуточные данные позволяют судить о масштабе трагедии. Так, уже через неделю после пораженя мятежников все ведущие советские газеты сообщили о 658 расстрелянных контрреволюционерах. В литературе фигурирует также цифра "до 1000 растрелянных", впервые опубликованная историком Т. Осиповой со ссылкой на документ РГВА (ф. 11. Оп. 8. Д. 239. Л. 16).

Вместе с тем с красной стороны делались и делаются попытки опровергнуть эти данные и приуменьшить масштаб террора. Так, вскоре после выхода в свет книги питерского историка И.С. Ратьковского "Красный терор и деятельность ВЧК в 1918 году" (СПб: СПбГУ, 2006), некая Е. Прудникова  написала, что опубликованная в свое время "Правдой" и др. газетами цифра в 658 расстрелянных не соответствует правде, ибо есть следствие грубой опечатки, мол, в реальности расстрелянных было всего 85. При этом она ссылалась на заметку в газете "Северная коммуна", поместившей на своих страница такое "уточнение". Однако профессор Ратьковский не согласился ни с "Северной коммуной", ни с публицистом Прудниковой. В своей книге он черным по белому написал, что заметка в "СК" - на фоне многочисленных публикаций в центральных газетах и отсутствия в них впоследствии каких-либо уточнений и опровержений - выглядит ничтожной.

Тем не менее некоторые авторы ухватились за Прудникову и признавать очевидных вещей не желают. Недавно в интерете появилась статья В. Андрюхина под названием "Курмыш. 1918 год (опыт одного историчского исследования)".

Исследований до этого было предостаточно и, по большому счету, ничего нового в своем "опыте" журналист не привел. Единственное, что представляет некоторый интерес в его работе, это выдержки из архивно-следственных дел из фонда № 2209 Центрального архива Нижегородской области (фонд бывшего УКГБ). Дела эти секретные, но для Андрюхина, видимо, с учетом его идеологической платформы, сделано исключение. В своей статье автор приводит ряд имен жителей Курмышского района, подвергшихся репрессиям в 1937 году как участники повстанческого движения в рамках операции по приказу № 00447 ("кулацкая операция"). Интересны и тексты листовок курмышских повстанцев, видимо, подшитых к тем делам в качестве вещдоков, выдержки из их показаний. Вот, пожалуй, и все. В остальном статья Андрюхина - компиляция, причем с фактическими ошибками и ляпами, с бесчисленными "мне кажется" и "я полагаю" вместо достоверных фактов и ссылок на серьезные источники.



Цель такой статьи вполне прозрачна - поставить под сомнение ранее публиковавшиеся данные о масштабе красного террора в Курмышском уезде, конкретно же - опровергнуть цифры "658" и "до 1000" расстрелянных в связи с мятежом 1918 года. Силясь выполнить эту задачу, явно для него непосильную, журналист повторяет домыслы Прудниковой об "опечатке" в газетах, сообщивших в сентябре 1918 года о 658 жертвах. Приводит и "правильную" цифру - 109 расстрелянных до 1 ноября 1918 г., взятую из еженедельника ЧК на Восточном фронте "Красный террор". Последнее оборачивается для него форменным конфузом. Ведь если обратиться к этому источнику и внимательно прочитать текст, в котором фигурирует цифра 109, то становится понятным, что речь идет не об общем числе жертв красного террора с сентября по ноябрь. А говорится только о числе расстрелянных Курмышской уездной ЧК.

Всякий мало-мальски знакомый с вопросом знает, что помимо уездной ЧК красный террор в Курмышском крае осенью 1918 года осуществляли и другие карательные органы. Это и головная ЧК Восточного фронта, и Симбирская губчека, и уездные ЧК в Ядрине, Васильсурске и Сергаче. То есть все органы ВЧК, в руки которых попадали повстанцы после того, как 6 сентября покинули обложенный красными войсками Курмыш и рассеялись в разных направлениях. Главное же в том, что основную массу расстрелов производили даже не ЧК с их хотя бы видимостью предварительного дознания, а карательные отряды, действовавшие огульно, руководствуясь классовым признаком и соображениями мести. Эти отряды прошли частым гребнем по мятежным волостям, совершая в окрестных оврагах и балках массовые убийства. Поскольку активные участники восстания, как правило, с места события бежали, гнев большевиков обрушился преимущественно на мирное население. На тех, кто выступал на сельских сходах, участвовал в протестах против мобилизации и от нее уклонялся. Или просто на "буржуазию", которая в сентябре 1918 года уничтожалась как класс.

Таких отрядов было несколько. Два подразделения были сформированы в Ядрине, который стал центром руководства карательной операцией. В Ядрине был образован военно-революционный совет, а при нем ЧК во главе с латышем К.А. Ульманом. Ревком и совет отрядили для подавления восстания отряд чекистов. Он двинулся от Ядрина к Курмышу по правому берегу Суры. Второй отряд ЧК, из Васильсурска, был погружен на пароход "Чайка" и выступил на подавление мятежа водным путем. Командовал этоим отрядом В.И. Гарин. Координировал действия обоих отрядов чрезвычайный комиссар Казанской губчека в Васильсурском, Ядринском и Курмышском уездах латышский коммунист Карл Грацис. Были и другие каратели, те, что прибывали из Арзамаса, Нижнего Новгорода. Об одном из них, состоящим из латышей, писал в 1967 году в районной газете очевидец событий.

Впоследствии именно В.И. Гарин сыграет ведущую роль в расправах над населением Курмышского уезда. Но это будет позже, после того, как он возглавит уездную Курмышскую чрезвычайную следственную комиссию, которая придаст террору системный характер. Но в первую половину сентября расстрелы велись в спешке, в кровавом угаре, даже без видимости суда и следствия. Поскольку Гарин пробудет в Курмыше почти полгода, до февраля 1919-го, он и запомнится местному населению как главный его мучитель и палач. Припишут ему и рейд карателей по трем ближайшим к уездному центру селам - Бортсурманам, Деянову и Мальцеву. Впервые эта досадная ошибка была допущена в книге Дамаскина (Орловского) о новвомучениках и исповедниках российских в XX веке, описывавшего события 1918 г. по смутным воспоминаниям старожилов Курмышского уезда. А потом, за неимением ничего другого, она пошла гулять по многочисленным интернет-публикациям. В частности, неверные сведения были воспроизведены в статье краеведа из Пильны Елены Адушевой. И уже оттуда попали в "опыт исследования" упомянутого журналиста Андрюхина.

Между тем сомнительная честь произвести расстрелы в этих селениях была возложена на другое лицо, председателя Симбирской губчека Абрама Михайловича Левина. Выходец из черты оседлости, возраст 28 или 29 лет, в мировую войну писарь при интендантстве 20-го стрелкового корпуса. Симбирскую ЧК возглавил в апреле 1918 года. После взятия Симбирска войсками Народной армии Комуча ЧК переехала в уездный город Алытырь. По получении первых вестей о восстании в Курмыше отсюда под начальством Левина двинулся "коммунистический отряд" губчека.

Вот он-то и производил расстрелы в Деяновской и Бортсурманской волостях. Факт с документальной точностью зафиксирован в своеобразном отчете о расстрелах, напечатанном в советском печатном органе "Знамя революции", выходившем в Казани под редакцией К.Грациса. Газета не только воспроизвела поименные списки расстреляннх в количестве 63 человек (одно имя посторяется дважды), но и указала состав командования карательным отрядом. Этот состав не меняется от расстрела к расстрелу: 6 сентября в Бортсурманах, 8-го сентября утром - в Деянове, 8-го же вечером - в Мальцеве. Воспроизведем его и мы и в том же порядке, в котором расположила список карателей газета:

  • Следователь ЧК на Чехо-Словацком фронте Бобкевич.

  • Начальник карательного отряда Левин.

  • Политический комиссар карательного отряда Ямницкий.

  • Помощник политического комиссара Александров.

  • Командир батальона при карательном отряде Логинов.

Итак, только во время рейдов 6 и 8 сентября и только в трех селениях уезда (Бортсурманы, Деяново, Мальцево) этот отряд расстрелял 63 человека.



Оперировали же красные на территории 10 волостей, охваченных в начале сентября волнениями в связи с мобилизацией. Самую, вероятно, обильную жатву каратели собрали в самом городе Курмыше и четырех близлежащих слободах: Казачьей, Стрелецкой, Инвалидной, Алексеевской. Ведь именно там вспыхнуло и встретило наибольшую народную подержку антибольшевистское восстание. С большой долей вероятности можно предполагать, что именно на Курмыш и ближние слободы и пришлась львиная доля расстрелов первого периода, с 6 по 15 сентября. Поскольку Курмышская ЧСК еще находилась в стадии формирования, аресты и казни на первых порах производила Центральная фронтовая комиссия М.И. Лациса (далее - ЦФК). Об этом пишет "Красный террор" (№ 1, стр. 18). В ее отчете говорится о расстреле 81 чел. (там же, стр. 15). Видимо, это второй , после рейдов карательных отрядов, виток террора, в исполнении филиалов ЦФК, обосновавшихся в Ядрине и Курмыше (сама фронтовая ЧК располагалась последовательно в Казани, Свияжске, Арзамасе), причем, какая-то промежуточная цифра, ибо к середине сентября число жертв возросло до 658.

Кто они? Из Книг памяти видно, что это жители самых разных селений уезда, расположенных по обеим берегам Суры: четырех слобод, Деянова, Бортсурман, Мальцева, Рословки, Романовки, Тимофеевки, Ново-Екатериновки, Ильиной Горы, Княжьей Горы, Алисанова, Четай, деревень Акчикасы, Новые Атаи, Шоли, Тарабай, Инжекей, Атнары, Янгильдино и др. Чекисты проводили аресты, везли атестованных в Курмыш, где после отсидки их ожидал приговор. В одном из советских источников говорится о "взятии в плен более 600 мятежников". Скорее, это призывники, отвергшие мобилизацию, отчасти, наверное, и повстанцы. И это также неокончательная цифра. Вообще, у чекистов было принято публиковать данные по какой-то отдельно взятой структуре и выдавать это за статистику красного террора вообще Формально, правильно, а по-существу издевательство, говорил в подобных случаях "классик".  Вспомним, как т. Лацис писал, что в первое полугодие 1918 г. ВЧК было расстреляно всего 22 человека. Не знаю, как по линии ВЧК, но большевики уже тогда уничтожили неизмеримо больше. В одном лишь мае и только в селе Богородском Нижегородской губернии было расстреляно 10 человек.

Добавим, что в связи с Курмышским востанием в сентябре-декабре 1918 г. расстрелы велись не только в здешнем уезде. В книгах памяти попадаются жители края, репрессированные в этот период Симбирской ГЧК, Карсунской УЧК. Вела расстрелы и Ядринская ЧК. В литературе приводятся данные о расстреле в сентябре 1918 г. группы заложников - представителей буржуазии и кадетской партии г. Ядрина, в их числе - земского врача Н.Г. Салищева. Вопрос о том, где и при каких обстятельствах был расстрелян Николай Гаврилович Салищев, нуждается в дополнительном поиске. Убить его могла ядринская чрезвычайка - в порядке мести за курмышское восстание, а мог и курмышский ревком, ибо сохранилось семейное предание, что в сентябре 1918 г. в Курмыше находилась семья Салищева, и он вполне мог, приехав навестить родных, оказаться в водовороте тех драматических событий, например, оказывать медпомощь раненым повстанцам.

После активной фазы террора, выпавшей на первую половину сентября, он принял размеренно-методичный характер. Закрутился маховик планомерного уничтожения. Только теперь функцию расправы взяла на себя Курмышская чрезвычайная следственная комиссия во главе с В.И. Гариным. Через горнило его чрезвычайки прошли, видимо, сотни и сотни курмышан. О времени деятельности этой красной инквизиции, а также составе ее жертв дает представление Книга памяти Ульяновской области. В ней содержится с полсотни приговоренных к разным мерам наказания, в том числе 21 человек - к расстрелу. Всего об одном расстрелянном, 72-летнем жителе села Озерки Афанасии Петровиче Кощеренкове, сообщает Книга памяти Нижегородской области. В справках обех книг первый смертный приговор, вынесенный Курмышской ЧСК, датирован 18 сентября, наиболее интенсивный период - октябрь. Понятно, что все это лишь маленькая толика кровавой жатвы чекистов Гарина, ибо правилом партийно-коммунистических органов безопасности было публиковать только часть имен казненных, а на рубеже 1980-1990-х годов - передавать из ведомственного в гражданские архивы только часть архивно-следственных дел. Были, кроме Курмышской, и другие местные ЧК, например Пильнинская волостная во главе с П.А. Косачевым.

Итоговую на тот период (но не окончательную) цифру жертв террора приводит упомянутый выше документ РГВА - Отчет мобилизационного отдела 1-й Революционной армии Восточного фронта с 15 августа 1918 по 1 мая 1919 г., сообщивший, что за этот период в Курмышском уезде "было расстреляно контрреволюционеров до 1000 человек". Достоверность этой цифры не вызывает сомнений, ведь отчет составлялся людьми, бывшими в гуще тех трагических событий и обладавшими всей полнотой информации. Смешно думать, что они взяли данные для своего отчета из газет, в которых могли быть опечатки.

Впрочем, окончательно прояснить этот вопрос могло бы рассекречивание архивов ЧК Восточного фронта (если таковые не уничтожены), где конечно же должны быть реляции ЧК разных уровней за рассматриваемый период.

На снимках:
1. Еженедельник "Красный террор", единственный номер которого под редакцией М.И. Лациса вышел 1 ноября 1918 г.
2. Список лиц, разыскиваемых за участие в Курмышском восстании, опубликованный в этом издании.
3. Состав командования коммунистического отряда губчека, производившего казни в Бортсурманах-Деянове-Мальцеве.

* * *

В ближайшее время в "Нижегородских тайнах" будет опубликована вторая часть исследования - о второй волне красного террора, захлестнувшей Курмышский район в период так называемой "кулацкой операции" НКВД 1937 года.

"Нижегородский листок". Из альбома Федора Хитровского

Станислав Смирнов, действительный член Историко-родословного общества в Москве



В 2010 году, работая над книгой "Краткая энциклопедия нижегородской прессы", автор этих строк рызыскивал ветеранов журналистики и печатного дела, а если тех не было в живых, то их потомков.

Так состоялась моя встреча с Ольгой Федоровной Хитровской, дочерью бывшего сотрудника леволиберальной газеты "Нижегородский листок", а затем редактора-издателя столь же умеренно-оппозиционной газеты "Судохордец".

Федор Павлович Хитровский (1874-1950) прожил долгую и насыщенную яркими событиями жизнь. Его отцом был помощник бухгалтера Нижегородской казенной палаты - фискального органа, ведавшего сбором налогов. Федору удалось получить неплохое по тем временам образование, обучаясь сначала в Нижегородском уездном учиище, а затем в губернской мужской гимназии (полного курса он не окончил).

Покинув гимназию, он подвизался в "Нижегородском листке", очень скоро став одним из ведущих его сотрудников. "Листок" служил прибежищем для многих интеллигентов, находившихся не в ладах с законом. В его редакции состояли и ссыльные, и поднадзорные, словом, люди, как тогда говорили, политически неблагонадежные. В их числе были Станислав Гриневицкий (кузен цареубийцы), Александр Дробыш-Дробышевский, в послужном списке которого были остроги и ссылки. Одно время репортером "Листка" был Александр Самохвалов - впоследствии большевик, автор бойких передовиц в "Рабоче-крестьянском нижегородском листке" периода крсного террора, а в 30-е годы - глава всемогущего Главлита СССР. На рубеже веков активно сотрудничал в газете А.М. Пешков - М. Горький. В 1900-е годы издателем газеты стал Евсей Ещин, присяжный поверенный и оппозиционер, выходец из черты оседлости.

Под влиянием всех этих людей, видимо, и формировалось мировоззрение Хитровского. В 1906 году он создал собственную газету "Судоходец". Позиционируя себя как рупор судовых рабочих и служащих - волгарей, "Судоходец" старался плыть в русле модных в то время революционных идей и настроений. В погоне за сенсациями, обещавшими издателям повышение тиража, а значит и прибылей, большинство газет того периода ударялись в левизну, нередко публиковали непроверенные факты и слухи. Таковой можно считать статью с обвинениями в коррупции городского головы Дмитрия Сироткина. Статья вышла за подписью редактора "Судоходца" в период Великой войны. В ней содержались нападки на Сироткина, являевшегося одновременно и председателем военно-промышленного комитета, в завышении закупочных цен на продукцию военного назначения. Сироткин подал на Хитровского в суд и выиграл дело.

Потом грянула большевистская революция. По инерции "Судоходец" продолжил играть в вольнодумство, но времена изменились. Газету, как и все прочие независимые от большевиков периодические издания, быстренько прихлопнули.

И пришлось Федору Павловичу адаптироваться к новым условиям. Со временем он начал эксплуатировать свое было знакомство с Горьким. Писал воспоминания о совместной работе с "буревестником" в Нижегородском листке". Занимался горьковедением. В 1938 году  Ф.П. Хитровский был назначен директором музея "Домик Каширина"...

Ольга Федоровна Хитровская была чрезвычайна рада моему звонку, а затем и визиту. Показывала фотографии из семейного альбома. А на прошанье подарила две из них - портрет отца в молодом возрасте, дмитриевский, на паспарту. И фото редакционного колектива "Нижегородского листка", запечатлевшее многих его  ведущих дееятелей - чету Гриневицких, С.Д. Протопопова, самого Хитровского, Дробышевского (сидит слева от Федора Павловича), Керженцева, Духовского и других. Время съемки - конец XIX  века. Со временем, надеюсь, этот редкий снимок пополнит фонды какого-либо музея. А пока он стоит на моем рабочем столе и напоминает о былых газетах и журналистах, ярких и смелых. 

Петр Яковлевич Яковлев. Полицмейстер без страха и упрека

Станислав Смирнов, действительный член Историко-родословного общества в Москве

Редкое фото светописца М.П. Дмитриева запечатлело нижегородского полицмейстера Петра Яковлевича Яковлева и чинов городского полицейского управления рубежа XIX-XX веков. Вскоре некоторые из полицейских чиновников, изображенных на снимке, покинут свои посты вследствие отставки или перевода на другое место службы, другие останутся на  прежнем месте, и их можно увидеть на групповых портретах чинов полиции более позднего времени.
Карьера Петра Яковлева типична для полицейского царского времени: сначала служба в рядах Императорской армии, затем отбор как зарекомендовавшего себя с наилучшей стороны в служебном и моральном отношении - причисление к МВД, прохождение, ступенька за ступенькой, по служебной лестнице в полицейском ведомстве.



Петр Яковлевич Яковлев родился в 1847 году в семье обер-офицера Русской Императорской армии. По окончании Казанского пехотного юнкерского училища он был выпущен в 9-й пехотный Староингерманландский полк, расквартированный в Нижнем Новгороде. В составе этого полка Яковлев участвовал в русско-турецкой войне 1877-1878 годов и за боевые отличия удостоился ордена Святой Анны 4-й степени с надписью "За храбрость".

В 1879 году наш герой покинул армейскую службу, выйдя в отставку. А годом позже занял должность полицейского исправника Нижегородского уезда. В 1894 году Яковлев был пожалован орденом Святого Владимира 4-й степени и по представлению губернатора генерал-лейтенанта и героя той же войны с Турцией Николая Михайловича Баранова назначен временно исправляющим должность полицмейстера в Нижнем Новгороде.

Назначение свидетельствовало о незаурядных способностях 47-летнего полицейского чиновника и о доверии к нему высокого начальства, ибо в это время Нижегородская губерния готовилась к проведению Всероссийской промышленно-художественной выставки. А также визиту в Нижний недавно вступившего на всероссийский престол Царя Николая Второго вместе с его с августейшим семейством.

Начальство не ошиблось: в период выставки, ставшей грандиозным событием небывалого масштаба, в губернском городе царил образцовый порядок и в адрес полиции не поступило ни одного серьезного нарекания. Стражи порядка оказались на высоте, и в этом была заслуга прежде всего их главного начальника - исполняющего обязанности полицмейстера губернского города. За это Яковлев был удостоен Высочайшего благоволения и пожалован золотыми часами с  изображением государственного герба. Кроме того, его утвердили, наконец, в занимаемой должности.

Помимо основных обязанностей, связанных со службой в полиции, Петр Яковлевич нес на себе бремя разного рода общественных нагрузок, в частности, был членом попечительского совета Александровского детского приюта. За беспорочную службу он был награжден чином статского советника и десятью царскими орденами. Награды хорошо видны на парадном портрете полицмейстера работы того же Максима Дмитриева.



Умер Петр Яковлевич Яковлев 19 февраля 1902 года от болезни в возрасте всего 55-х лет. В связи с его безвременной кончиной скорбел весь Нижний Новгород. Похоронили полицмейстера в ограде Крестовоздвиженского женского первоклассного монастыря, расположенного на южной окраине города, служившего в то время местом упокоения самых уважаемых граждан города.  

Александр Федорович Цием. Семейный альбом

Александр Федорович Цием (1856-1921) был высококвалифицированным и опытным специалистом речного флота, истинным волгарем. С 1908-го по 1915-й год он возглавлял Жуковский Затон пароходного общества «По Волге», расположенный в Макарьевском уезде Нижегородской губернии, на левом берегу Волги, в 60 верстах от Нижнего Новгорода, если плыть вниз по течению великой русской реки.

Александр Цием родился в Санкт-Петербурге, его предки имели шведские корни. Окончив уездное училище, он поступил на службу в пароходное общество "Самолет", где трудился чертежником и помощником машиниста. С 1883 г. - машинист на частных пароходах Баташева и Зарубина, с 1901 г. - машинист парохода Общества "По Волге", основанного в 1843 г.


Состоя на службе, Цием командировался для наблюдения за постройкой судов для "Общества по Волге": в 1901 г. - одного парохода на Воткинском казенном заводе, в 1903 г. - пяти пароходов на судоверфи акционерного общества "Сормово". В 1905 г. Александр Цием был помощником заведующего технической частью пароходного общества "По Волге".

А в 1906 г. опутного специалиста пароходного дела перевели на новое место службы - заведующим Жуковским Затоном. То было место зимовки и ремонта пароходов крупнейшей на Волге судоходной компании. Жуковский Затон располагался в глубоководной и удобной речной заводи. Располагал собственными судоремонтными механическими мастерскими, имел сухой док. На предприятии трудился коллектив из квалифицированных рабочих (часть из них переехала сюда в 1870-е гг. из Криушинского затона Саратовской губернии). Перевод Циема в Жуковский Затон повлек за собой масштабные строительные работы. После сильного пожара в затоне заново отстаивались цеха, мастерские, конторские помещения.

Александр Цием состоял членом Нижегородского отделения Императорского технического общества. При нем Жуковский затон успешно развивался в техническом и социальном отношениях. Служба в затоне продолжалась около семи лет. В 1915 г. Цием перешел на службу в Рыбинское отделение классификационного общества "Русский регистр".

В браке с Марией Тихоновной Цием родились дети Антонина, Александр, Анастасия, Мария. Семья проживала в собственном доме (см. фото).

Скончался А.Ф. Цием около 1921 г., похоронен в Жуковском затоне на кладбище, расположенном на месте нынешней улицы Футбольной. Позднее кладбище сровняли с землей, на его территории устроили стадион, где проводились матчи местной футбольной команды «Водник». Могилу Александра Федоровича и его жены Марии Тихоновны Цием перенесли на новое кладбище (нынешнее). Надгробие имело крест и якорь. Могила не сохранилась.

Ниже публикуются фото из семейного архива А.Ф. Циема. Снимки любезно предоставлены правнучкой именитого речника Марией Владимировной Бориной, проживающей ныне в Нижнем Новгороде. Фоторепродукции Станислава Смирнова.




























* Правнучка А.Ф. Циема - Мария Владимировна Борина и известный
нижегородский писатель и краевед Евгений Николаевич Позднин.
Фото Станислава Смирнова.


В качестве приложения публикуем полный список руководителей Жуковского затона- затона П.П. Коммуны.
Звездин Дмитрий Иванович 1900-1904
Антонов Евгений Порфирьевич 1904-1907
Цием Александр Фёдорович 1908-1915
Антипов Николай Иванович 1916-1917
Артанов Иван Ефимович 1917-1918
Дмитриев Сергей Иванович 1918-1922
Иваницкий Георгий Витальевич 1922-1923
Авдеев Семен Фёдорович 1924-1927
Крылов Лаврентий Иванович 1927-1928
Козлов Семен Никонович 1928-1930
Акасимов Николай Васильевич 1931-1932
Жохов Иван Павлович 1932-1933
Макаров Михаил Федорович 1933-1937
Жидялис 1937
Ростов Сергей Петрович 1937-1938
Храмцов Василий Георгиевич 1938-1939
Воробьев Александр Николаевич 1939-1943
Коченин Федор Гаврилович 1943-1945
Макаров Михаил Федорович 1945-1958
Хлебников Юрий Иванович 1958-1961
Шмелев Илья Петрович 1963-1965
Дмитриев Николай Иванович 1966-1970
Момотов Виталий Михайлович 1971-1979
Масленников Анатолий Николаевич 1979-1985
Дмитриев Геннадий Петрович 1985-2003
Крылов Вячеслав Петрович 2005-2010
Валов Владислав Иванович

История одного раскулачивания

Судьба Петра Гусева и его семьи - одна из более чем 40 000 судеб жителей нашего края, подвергшихся террору и ссылке в период сплошной коллективизации, а проще говоря - крестьянского геноцида начала 1930-х годов

С.А. Смирнов, председатель общества «Отчина»

В год 90-летия с начала раскрестьянивания (1929-й) Русское просветительское общество имени Императора Александра III опубликовало на сайте "Русская Стратегия" статью "Кулаки - лучшие люди России" и обратилось к соотечественникам с призывом делиться семейными и родовыми трагедиями, в которых как в зеркале отразилась трагедия целого народа. Общество "Отчина" и представительство РПО Александра III в Нижнем Новгороде поддержали это обращение. В ответ мы получили первые отклики.



Один из самых содержательных - это публикуемая ниже история семьи Петра Николаевича Гусева, жителя села Старые Котлицы Муромского уезда (в тов ремя Горьковского края). Семью раскулачили в 1930 г., затем повторно - в 1931 г. с последующей ссылкой в Вятский край. Судьба ссыльных с тех пор не известна. Правнучка Петра Гусева и автор письма - Ольга Александровна Журавлева ведет архивные поиски.

Итак, одна из тысяч трагедий. В книге "Политические репрессии в Нижегородской области 1917-1953 гг." говорится: "В 1930-1931 гг. в безлюдные северные районы было выслано свыше 9 тыс. подвегшихся раскулачиванию семей земледельцев общей численностью свыше 42 тыс. человек".   А ведь кулацкая ссылка продолжалась и в следующие годы. Сотни жителей края ("кулацкий актив") были расстреляны, брошены в концлагеря. Уцелевшие стали лишенцами - гражданами третьего сорта, обреченными на социальное проязбание, травлю, лишения и голод.

В России до сих пор нет осуждения на госудаственном уровне этой бесчеловечной акции, унесшей, без преувеличения, миллионы человеческих жизней. Репрессированные "кулаки" - на деле наиболее трудоспособный элемент русской деревни - не реабилитированы единым правовым актом, их реабилитация проводится половинчато, в индивидуальном порядке, по заявлениям родственников. Власти скорбят по жертвам еврейского холокоста, расстрела поляков в Катыни, словом, по кому угодно, только не по своим согражданам, миллионами уничтожавшимся преступным большевистским режимом во имя партийнй идеологической химеры и благополучия класса коммунистических функционеров.

Общая численность жертв раскрестьянивания в точности не известна, опубликованные цифры противоречивы, официальные явно занижены. В годы второй мировой войны Сталин на встрече с Черчиллем называл цифру 10 миллионов уничтоженных кулаков, и она похожа на правду. Крестьянский геноцид вкупе с уничтожением интеллигенции и вообще христианской части населения страны в годы терррора и гражданской войны привел к необратимым последствиям, которые мы пожинаем по сей день. Последствиями являются генетическое ослабление народа и его нравственное оскудение. Отсюда, видимо, и бессилие государства - правопреемника большевиков - в деле разрешения самых острых экономических и социальных проблем.

Письмо Ольги Журавлевой
Добрый день.
Отправляю Вам историю своих предков из с. Старые Котлицы Муромского района Нижегородского края.

Семья Гусевых: Гусев Петр Николаевич, мой прадедушка, 1881 г.р., уроженец с. Старые Котлицы Муромского уезда, Владимирской губернии, его супруга Гусева (в девичестве Алексиева) Мария Кондратьевна, моя прабабушка, 1885 г.р., уроженка с. Межищи Муромского уезда Владимирской губернии, их дочь Гусева Екатерина Петровна, моя бабушка, 1921 г.р., уроженка с. Старые Котлицы Муромского района, Горьковской области, подвергались репрессиям в виде раскулачивания с 1930 по 1931 году.

Мой прадедушка до 1917 года был старостой в своем селе, был хорошим хозяйственником, принимал участие в Первой Мировой войне (рядовой), имел большую семью - четверо детей (сын Николай 1902 г.р., дочь Прасковья 1904 г.р., сын Виктор 1908 г.р., дочь Екатерина 1921 г.р.), был крестьянином, сыном рано погибшего отца, работавшего кровельщиком, и внуком бурлака.


*Петр Николаевич и Мария Кондратьевна. 1917 г.

В 1930-м году был лишен избирательных прав и первый раз раскулачен без высылки с места жительства (был отобран скот,  орудия труда, дворовые постройки, половина дома) за то, что в сезон торговал по деревням самолично произведенным продуктом - льняным маслом (которое при переписывании Исполкомом из бумаги в бумагу превратилось в "мясо"), т.е. был торговцем с патентом, а следовательно кулаком.

В марте 1931-го года был второй раз раскулачен и приговорен сельским советом к высылке с места проживания.

В карточке ссыльного указано "прибыл на пункт сбора один, к выселению предусмотрена жена и дочь 1921 г.р., которые находятся в  розыске". 27 марта 1931 года с пункта сбора был отправлен эшелоном в неизвестном направлении.

Мои поиски открыли направление движения эшелона, вышедшего из Мурома в этот период - это санция Слободская, Кайский и Синегорский районы Вятской области (ныне Кировская).
С момента высылки судьба моего прадеда неизвестна.

Мой прадед неоднократно подавал жалобы и прошения на восстановление его в избирательных правах, последняя жалоба была направлена в ЦИК в 1931-м году, и в 1932-м году было ему окончательно отказано в восстановлении его прав (имеются скан-копии его прошений и карточек лиц лишенных избирательных прав из ЦАНО с печатями и резолюциями).

О его жене, моей прабабушке, Гусевой Марии Кондратьевне, известно чуть больше. Она, судя по всему, бежала от ссылки, поскольку была на 4-5 месяце беременности и выжить беременной с малолетним ребенком в ссылке представлялось очень сомнительным. Поэтому свою дочь Екатерину (мою бабушку, 1921 года рождения) перед побегом моя прабабушка передала на воспитание в семью старшего сына Николая, в которой моя бабушка и прожила до своего замужества в 1945-м году. В те времена разрешалось оставлять малолетних детей по месту проживания, если находились родственники, бравшие ребенка на полное иждивение. Такими родственниками и, можно сказать, второй семьей, для моей бабушки стал ее брат Гусев Николай Петрович и его жена Гусева Евдокия Павловна.


*Мария Кондратьевна с дочерьми Прасковьей и Катей. 1930 г.

Известно, что в июле-августе 1931 года, находясь в Вятском Исправтруддоме (Дом-заке, при больнице и детских яслях, со слов из письма) Мария Кондратьевна родила дочь, которую также как и свою более старшую дочь, назвала Екатериной. Судьба Гусевой Марии Кондратьевны, и ее дочери Екатерины (1931 г.р.) с августа 1931 года также неизвестна.

На этом история пока заканчивается, а поиски в архивах продолжаются.

На первом фото мои прадедушка и прабабушка Гусевы запечатлены около 1917 года, после возвращения прадедушки с Первой Мировой войны, в которой он участвовал в составе ополчения, выставленного Владимирской губернией. Второе фото - прабабушка Мария со старшей дочерью Прасковьей и младшей дочерью Екатериной в 1930-м году (незадолго до второго раскулачивания и ссылки).
Спасибо.
С уважением,
Журавлева Ольга Александровна.

Из Гондельманов в Раевские

Об одном курьезном эпизоде из истории гражданской войны в Нижегородском крае

Дмитрий Пушкарев, член общества "Отчина"

«НТ» не раз писали на тему участия некоренного населения в Гражданской войне 1917-1922 гг. Напомним, что только бойцов, не являвшихся подданными Российской империи, на стороне большевиков сражалось на внешних и внутренних фронтах «Совдепии» не менее 300 000 человек. Это были либо бывшие военнопленные (немцы, мадьяры), либо иностранные рабочие, главным образом, китайцы.


* Руководство Нижгубвоенкомата и команование 11-й нижегородской стрелковой дивизии. Осень 1918 г. Внизу в центре: военные комиссары Илья Коган (в очках) и Борис Краевский.

Добавьте к ним также некоренных, формально являвшихся русскими гражданами, но оттого не ставшими по отношению в России и ее коренным народом менее милосердными –  поляков, латышей, евреев, нахлынувших в великорусские губернии из Западного края в годы мировой войны и ставших основным горючим материалом во время революционной смуты – и цифра наверняка перевалит за полмиллиона.

Именно эти, «свои», нацменьшинства составили костяк карательных органов большевицкого режима. Конечно, в условиях нынешней официальной политики полупринудительной толерантности, кому-то это режет слух, но факт есть факт. Инородцы стали первостепенным фактом в деле удержания и укрепления партией марксистов-ленинцев власти, узурпированной в 1917-1918 гг., после сокрушительного поражения на всенародных выборах в Учредительное собрание, дававшего стране шанс на мирное, с опорой на народное большинство, разрешение острейшего гражданского конфликта.
Итак, 300 000 интернационалистов, составивших ядро военной силы красной диктатуры, плюс сотни тысяч латышей, евреев, поляков, сцементировавших органы ВЧК, трибуналы, продотряды, политотделы посредством занятия в них подавляющего большинства руководящих постов.

Зинаида Гиппиус запечатлела происходящее в немногих, но удливительно точных сточках:

Китайцы, монголы,
Башкир да латыш...
И всякий-то голый,
А хлебца-то — шиш...
И немцы, и турки,
И черный мадьяр...
Командует юркий
Брюнет-комиссар.


Чтобы дать представление об общей картине, отошлю читателя к двум публикациям в журнале «Наш современник». Тексты принадлежат перьям еврейских публицистов из Израиля, поэтому сегодняшним правоверным марксистам и либеральным поборникам толерантности даже в ущерб исторической правды невозможно отмахнуться от приводимых в них фактов и оценок, как обычно делается в отношении, скажем, работ С.П. Мельгунова. Статья «Евреи в кремле» написана М. Зарубежным, статья  об участии евреев в Красной армии – А. Абрамовичем. В частности, последний приводит длинные списки евреев – членов Реввоенсоветов фронтов, командующих и членов РВС армий (Наш современник. № 11. 1990. С. 151-155).

Схожая с нарисованным обоими представленными авторами картина наблюдалась и в провинции. Так, в 1918 г. руководящее ядро большевистского руководства в Нижегородской губернии составляли: Лазарь Моисеевич Каганович – председатель губкома РКП(б) и губисполкома (в одном лице); Борис Израилевич Краевский – начальник военно-революционного штаба и губернский военный комиссар, Илья Лазаревич Коган – губернский комиссар по военным делам, Яков Зиновьевич Воробьев (Кац) – председатель Губчека (почти вся коллегия ЧК – латыши), С.А. Левит – председатель советской управы г. Нижнего Новгорода, Г.С. Биткер – глава Губпродкома, Е.М. Канторович – комиссар финансов, Иосиф Ганин и Наум Матусов – руководители союза молодежи, Поднек – комиссар юстиции, Даманьский – зампред губревтрибунала и т.д. (подробней: https://smiroslav.livejournal.com/10572.html ).

Для иллюстрации к сказанному приведем два документа, обнаруженных в бывшем центральном партийном архиве и соответствующих словам классика: «Все это было бы смешно, когда бы не было так грустно».

Документ № 1
Из протокола экстренного заседания коллегии Нижегородского губернского военного комиссариата. 21 июня 1918 г. № 38.
Председатель т. Коган.
Секретарь т. Гондельман.
Члены коллегии: Коган, Чудновский, Гондельман, Клюев, Махов, Тихомофеев, Романов, Розенблюм, Родничук, Мордовцев, Вашнев.
(Государственный общественно-политический архив Нижегородской области. Ф. 55. Оп. 1. Д. 49).

Документ № 2
Бланк: Нижегородский губернский военный комиссариат.
Ликвидационный отдел.
9 мая 1918 г.
В Нижегородский комиссариат юстиции
Желая по соображениям личного характера переменить свою фамилию вместо «Гондельман» - Раевский – прошу вас выдать мне соответствующего санкционирующего документа.
Гондельман
На заявление наложена резолюция:
«Ходатайство т. Гондельмана губернский комиссариат поддерживает. Нижегородской военный комиссар т. Коган.
(Орфография и пунктуация сохранены).


 

Башкировские мельницы вчера и сегодня

Станислав Смирнов, член общества «Нижегородский краевед»

После публикации в "Нижегородских тайнах" предыдущего материала о мельницах нижегородских купцов Башкировых я предпринял поход на одну из них, Канавинскую. Захотелось узнать, как она выглядит сегодня. Увиденное повергло в уныние, а кое-где и в шок. Сами мельничные корпуса, окружающие их лабазы, дома для рабочих и служащих, прочие исторические постойки являют жалкое зрелище.

Величественное башкировское наследие окружает "совок" - мрачные и унылые сооружения сугубо утилитарного свойства, начисто лишенные какой бы то ни было эстетики, часто грубо слепленные из силикатного кирпича, выкрашенные кое-как. Казармы для рабочих, также благородского "кирпичного стиля", из-за куцых пристроев превратились в бесформенные лачуги. Вид внутренних двориков и проулков требует железных нервов.

В начале XX века близи от мельничных корпусов Яков Башкиров возвел здание начального училища, которое вскоре подарил городу, и за это Городская дума присвоила школе имя щедрого благотворителя. На старинном фото мы видим характерную постройку в кирпичном же стиле, добротную и ухоженную. Ныне здание занимает канавинское отделение пенсионного фонда. Вид бывшего училища почти также непригляден, как и вид мельниц. Выкрашенное в какой-то ядовитый цвет, оно производит удучающее впечатление. Местность рядом с пенсионным офисом еще хуже: свалки, забошенные полуразрушенные дома, всюду хлам и грязь.

Я снова и снова спрашивал себя: почему такой контраст между тем, что было и что стало? Ответ, думаю, прост. До 1917 года Россия при всех ее тогдашних минусах была страной самостоятельных, инициативных, любящих свою землю людей. Рачительный хозяин имелся у каждого дома, фабрики, города, губернии. В 1897 году во время всеобщей переписи населения Император Николай Второй записал в анкете в графе "род занятий": "хозяин земли русской". И это тоже символично.

После 1917 года хозяин был объявлен вне закона. Его травили, лишали прав, уничтожали как класс. В итоге народ постепенно, от поколения к поколению, все более превращался в население, лишенное инициативы, ответственности, словом, качеств, присущих хозяину. Оттого и дома, и улицы у нас сегодня так неприглядны, не ухоженны, оттого сплошь и рядом грязь, разруха, мерзость, стоит только отойти от начищенных до блеска казенных фасадов и образцово-показательных мостовых. Формально хозяина восстановили в правах, но новая генерация собственников явилась не из царской России, а из совецкой. И была плоть от плоти того самого населения. Отсюда, видимо, современные алчность, лихоимство и бессовестность.

В качестве иллюстраций предлагаю несколько фото. Два из них сделаны Максимом Дмитриевым более 100 лет назад, остальные - вашим покорным слугой 19 октября 2019 года.




















Башкировские мельницы: на растерзании вандалов

Слободская бездействует с 2007 г., Макарьевкая - с 2018. Уникальные здания продоложают разрушаться

Остановлен Нижегородский мукомольный завод - бывшая Канавинская мельница Торгового дома "Емельян Башкиов с сыновьями", а потом принажлежащая одному из его участников, Якову Емельяновичу Башкирову, учредившему собственное мукомольное товарищество. В советское время, после десятилетнего бездействия (1918-1927), на их базе стали молоть муку мельница № 89 Хлебопродукта, затем мельзавод № 1. Канавинская мельница приказала долго жить весной 2018 г. Как пояснил компетентный источник, землю под мельницей криминальным способом продал один из министров губернатора Шанцева московской фирме, за что был осужден. Похоже, у новых владельцев (иностранцев) совсем другие виды на использование объекта. В итоге мельницу остановили, около 200 работников уволили. Теперь идет тяжба между старыми и новыми хозяевами за собственность.

Напомню, что другая башкировская мельница, слободская Матвея Емельяновича Башкирова, прекратила деятельность еще в 2007 г. Теперь там, как говаривал Швондер, какой-то позор (см. фото внизу).

Самое обидное в этих историях - окончательная гибель исторических зданий - мельничных корпусов. Башкировы строили их на славу - в добротном стиле архитектурной эклектики, так называемом "кирпичном". Огромный многоэтажный корпус Слободской мельницы, воздвигнутый в 1887 г., снесли еще в 1952 г. и на его месте сейчас монстрёзный бетонный элеватор. Были утрачены или потеряли облик другие здания того замечательного мельничного комплекса. То же произошло и с Канавинской мельницей. Правда главный корпус сохранился, но в сильно изуродованном виде - элементы декора посбивали, многое порушили. Не любили коммунисты благородную старину. До недавнего времени на Канавинской мельнице имелся музей, где стараниями ее ветерана Александра Николаевича Алентьенева хранились бесценные артефакты. Что стало с ними, неизвестно, хранитель не давно скончался (царствие небесное доброму человеку!). Что будет с Канавинской мельницей дальше - одному Богу известно. Часто нынешние инвесторы, движимые голой наживой, - такие же вандалы.




* Элементы "готического" декора кому-то показались буржуйским излишеством



* Этого здания постойки 1887 г. давно нет (взорвано в 1952 г.),
а другое, стоившееся с 1914 г., являет собой грустное зрелище



* Как говоится, совок на новый демократический лад