Category: общество

Category was added automatically. Read all entries about "общество".

Виктор Епифанов. Стихи и проза

ПОЧАЙНА

Здесь нет судов, ни лодок, ни причалов,
Ни волн речных, ни лужицы воды,
Когда-то было русло, да пропало,
Забрав с собой в историю следы.

Текла спокойно реченька Почайна,
Лаская нежно кромки берегов,
Вдруг, как зверёк, испуганный нечаянно,
Нырнула, прячась, в глубину веков.

Крутых оврагов замерли откосы,
Осиротев без матушки-реки,
А трав густых нечёсаные косы
От глаз цивилизаций далеки.

Недолго Волга по сестре скучала,
Печальный Кремль несчастную отпел,
Речушку верную, что от врагов спасала,
Тех, кто на Нижний двинуться посмел.

Спустя века с Почаинских оврагов
Из зарослей созревшей бузины
Несутся трели сладкогласных магов,
И дразнят пташек свистом пацананы.

Сентябрь 2015 г.




ВСМАТРИВАЯСЬ В ТЕМНОТУ
(Отрывок из повести «К Южному Кресту, или Одиссея-1968»)

    Опять не осталась в стороне зачастившая со своими сюрпризами фортуна. Аркан «собачьей» вахты вновь обвил мою шею. Но стрела проказницы в этот раз пролетела мимо мишени, поскольку сей факт для меня был скорее приятен, чем огорчителен, тем более что успел заранее выспаться.
     До полуночи оставался ещё час, а меня уже принесла нелёгкая на мостик. Вообще-то находиться в рубке в неурочное время запрещалось, но учитывая то, что вахту нёс лояльный к нашему студенческому контингенту третий штурман, репрессивных мер не последовало. Прихватив с собой морской бинокль, я растворился в темноте любимого мною левого крыла капитанского мостика. Почему любимого? Наверно, потому, что именно слева по движению судна находился притягивающий всеобщее внимание африканский берег. За спиной остались тысячи морских миль, пройденных вдоль почти всего атлантического побережья Африки, ещё ни разу не порадовавшей своим появлением любознательных северян.
  В ближайшие часы «Прибой» должен был пересечь Южный тропик и выйти в умеренные воды Южной Атлантики, как раз в районе главного намибийского морского порта Уолфиш-Бея. Представился шанс познакомиться, наконец, с чёрным континентом, хотя бы на расстоянии. Вот поэтому я и дырявил биноклем беспросветную ночную завесу. Юго-западная часть африканского побережья, судя по карте, представлялась довольно мрачным безжизненным районом с одним единственным городом Уолфиш-Беем, население которого на тот момент едва превышало 50 тысяч душ.
 Такой кромешной тьмы, как сейчас, мне ещё наблюдать не приходилось.
 Луна вошла в цикл своего полного затмения. Чернота небесной сферы казалась абсолютной. Освещённым выглядел лишь Млечный Путь, сотканный из бесчисленных звёздных жемчужин. Мой же взгляд был прикован к узкой линии соприкосновения звездного купола с чёрной гладью океанской поверхности. Это и был горизонт. И вот здесь мне всё-таки удалось разглядеть слабое размытое свечение. Ничем иным, как ночным заревом искусственного происхождения, оно быть не могло.
– Слева по курсу Уолфиш-Бей! – крикнул я в темноту рулевой рубки.
– Где? – вырывая из моих рук бинокль, спросил выбежавший из неё Олег. Именно его мне и предстояло менять на руле через час.
– Да вон! – тыкал я в сторону берега, сам не видя своего пальца.
– Нет ничего, может тебе показалось? – усомнился Котов.
  – Бери южнее, как раз по ходу, – скорректировал я друга и тут же услышал за спиной голос вахтенного штурмана.
– Скорее всего, не показалось, до береговой линии около 20-ти миль и там должен быть порт. Как только в этом убедитесь, дайте мне знать.
Штурман удалился, и мы остались одни, если не считать Макса, разглядывавшего звёздный небосвод на правом крыле. Олег, всё ещё сомневаясь в моём остром зрении, продолжал тщательно обследовать густую черноту горизонта. Я ему не мешал, уверенный в том, что ещё до конца вахты он всё увидит. Сам же опять улетел с мечтами в детство, которое всё чаще напоминало о себе в этих удалённых от родины уголках земного шара.



  К концу 50-х годов наша семья, надеясь улучшить свои жилищные условия, уже успела сменить три адреса в радиусе полукилометра.
  Сначала из подвала штаба Волжской военной флотилии мы перебрались в деревянную двухэтажку Плотничного переулка, съехавшись с тётушкой Клавой. До этого времени она жила на втором этаже каменного строения, прозванного в народе «утюгом», «застрявшим» между Ивановским съездом и Кожевенной улицей. Нос «утюга» упирался в площадь, именовавшуюся Скобой, на которую и выходило окно тётушкиной комнатушки. Здесь нашла свой первый приют моя мать, приехавшая в город ещё до войны девчонкой после смерти своего отца. Да и меня, дошкольника, тётя не раз забирала к себе. Я часто смотрел в окно на историческую площадь, где три с половиной столетия назад Кузьма Минин обратился с призывом к нижегородцам, но видел лишь трамвайное кольцо посредине, красный дом купца Бугрова на возвышении, а левее, ближе к кремлю, здание, похожее на церковь. Всё выглядело довольно заурядно и серо.
  На Плотничном я пошёл в первый класс стоящей рядом с нашим домом 113-й школы. По оставшимся в подвале друзьям Кольке Кудрявцеву и Женьке Терентьеву долго скучать не пришлось, так как появились новые. Самой крепкой оказалась дружба с Мишей Колодизинским, хоть он и был старше меня на 4 года. Кроме матери, у него никого не было. Часто вечерами мы проводили время вместе в их маленькой комнатке в конце коридора, где он учил меня рисовать танки, что-то читал и рассказывал. Да и об остальных ребятах нашего дружного двора я впоследствии не раз вспоминал.
  Через три года из-за неуёмного характера одной из жиличек коммуналки, прозванной соседями «бандершей», пришлось сменить довольно уютноё жильё второго этажа на двухквартирный одноэтажный флигель. Этот флигель в далёком прошлом был ничем иным, как обычной конюшней во дворе дома №15 по ул. Краснофлотской – самое место для семьи воина-инвалида, освободившего Европу от фашизма. Единственным утешением являлось то, что для многих жителей, познавших лишения военной поры, и такая крыша под небом казалась раем. Достаточно вспомнить провожавшую нас во время первого переезда квакающую лягушку, сидевшую на уличном обрамлении утопленного под землёй подвального окна, чтобы успокоиться и радоваться жизни, как все остальные.
  «Конюшня» имела свои преимущества: она не являлась коммуналкой, а, следовательно, не было общей кухни с соседями и их самих; что касается недостатков, то сильнее всех напрягала сырость, ведь пол и земля находились на одном уровне. Оба комнатных окна выходили в маленький палисадник с тремя кислыми вишнями.
  У тётушки, занявшей вторую половину флигеля, была чуть поменьше нашей шестнадцатиметровая комната и своя маленькая, как и у нас, кухонка. Двери раздельных входов в обе квартиры имели общий дверной косяк. В тётушкиной комнате было лишь одно окно, также выходившее в больший по размеру, чем у нас, но зато без деревьев, огородик. Я был частым гостем в её «королевских палатах», как мне тогда казалось, поскольку в нашем «подворье» живых голов разместилось в пять раз больше. С нами жила бабушка – вдова моего замечательного деда Якова Шарова, которого я никогда не видел даже на фотографии.
   Сам двор представлял собою классический образец послевоенного соцреализма. Ограниченное жилыми постройками и сараями квадратное пространство венчала находящаяся на возвышении пара белоснежных деревянных сооружений, именуемых общественным туалетом и помойкой. В центре двора находилась детская песочница. В плане всё описанное, если смотреть сверху, напоминало цирковой манеж. Такие ассоциации впервые возникли в моём ещё не созревшем сознании после одной из дворовых сцен, характерных для того коммунального времени.
  В подвале соседнего дома с окнами во двор жила тихая семейная пара средних лет. Мужичок немного поддавал, и жёнушка однажды на всякий случай, сняв с него одежду и спрятав, заперла пьяненького на замок и удалилась по делам.
Было солнечное летнее предвечерье, и бабоньки, как всегда, рассевшись на скамеечках, промывали своими шершавыми язычками всё ими виденное и слышанное. Вдруг их монотонное бормотание нарушил резкий звук распахнувшегося подвального окна, из которого вывалилось наружу абсолютно голое тело пропитанного алкоголем соседа. Говоруньи, завизжав, попрыгали со своих скамеечек, но не убежали, а, сбившись кучкой, с любопытством продолжили наблюдение. К ним присоединились высунувшиеся на крик из окон остальные представители и не только слабого пола. Представление набирало обороты.
Любитель Бахуса попытался подняться, но норма принятого на грудь превысила возможности подъёмной тяги; и он завалился на спину, как кабан, восхищая созерцающую публику доступными к обозрению компонентами мужского достоинства. Сменив тактику и матерясь, новоявленная звезда сцены поползла на четвереньках в направлении песочницы, где и приняла более-менее вертикальное положение, врывшись в песок ягодицами. После чего, обведя зрительские ряды пьяным взглядом, «король манежа» потребовал чаю, сопроводив просьбу пикантным выражением интимного характера. Кто-то из публики посоветовал ему вернуться назад, но услышав в ответ, что «без чая – никуда», понял – советы бесполезны. Одна наиболее отчаянная зрительница сподобилась выполнить требование дебютанта. Поставив кружку с чаем у края песочницы, чтоб тот мог дотянуться, она быстренько убралась от греха подальше.
  Возомнив себя героем сцены, соискатель славы пить чай не спешил, а пустился в какие-то философские рассуждения, сваляв в один ком свою ё… жену и всех присутствующих. В конце концов, женщин подобное хамство забавлять перестало, но приблизится к оратору никто не решался, кроме дворового пса с обрубленным хвостом по кличке Цезарь. Хозяином этой псины на самом деле был мой новый друг-сорванец Лёшка Гусев, тоже с любопытством пялившийся на голого философа.
   Разомлевший от жары Цезарь незаметно подкрался к стакану и вылакал весь чай, после чего разлёгся в песочнице за спиной вещателя. У того, видно, от словопрений в горле тоже пересохло, и он решил осушить стакан. Поднеся его к губам, оратор опрокинул пустую посудину в рот и, лишь глотнув воздух и поперхнувшись, понял, что в ней ничего нет. Посчитав себя обманутым, он разразился такой бранью, что зрительницы в окнах быстренько позакрывали ставни, а те, кто внизу, зашипели на нас, малолеток, чтобы мы куда-нибудь исчезли. Неизвестно сколько бы ещё продолжалось представление, если бы в воротах не появилась обладательница этого голозадого «сокровища». Увидев своего благоверного в столь непотребном виде, она принялась уговаривать его вернуться домой. Тот в ответ, впервые поднявшись во весь рост, попытался пнуть её, но, потеряв равновесие, опрокинулся в песочницу, задрав ноги.
  Финал был довольно неожиданным. Потерпев фиаско, наш герой вдруг расплакался и, повиснув на плечах сгорающей от стыда жены, безропотно покинул арену.
Семейные скандалы и даже драки послевоенного времени, как правило, не ограничивались малогабаритным пространством коммуналок и часто вырывались за их пределы. Это никого не удивляло, и довольно часто соседям приходилось разнимать повздоривших жильцов. У нас, подростков, происходили свои разборки со сверстниками из соседних дворов. Дрались мы отчаянно и порой жестоко, иногда совершенно без причины, а так для порядка и повышения собственного авторитета. В ход шли даже камни мощённой булыжником мостовой. В то время асфальтировались в основном тротуары, а проезжая часть многих городских улиц ещё оставалась булыжной. Организатором всех этих заварушек являлся отчаянный забияка и по совместительству мой новый лучший друг Лёшка Гусев. Во дворе были ребята и постарше, и поспокойнее этого веретена, но он был моим сверстником, что нас и сближало.
  Внутридворовая игра в войну, объединявшая все несовершеннолетние возраста, ничего общего не имела с битвами между дворами, в которых, кстати, наши командиры участия не принимали. Они были старше нас года на три-четыре, а потому умнее. Мы делились на две группы, одной из которых командовал Володя Успенский, а другой – Юра Собыля, бросали жребий «немцы – русские» и вперёд – по крышам сараев, вызывая бурное негодование у их владельцев. Нашим оружием были вырезанные из досок самострелы, а вот у Володи – немецкий «вальтер», правда, без обоймы и бой- ка, но зато настоящий. Успенский им очень гордился, а мне всегда хотелось попасть в его отряд, и не потому, что там «вальтер», просто Владимир резко отличался от всех остальных благородством и интеллектом. Именно к нему на третий этаж и носила меня нужда в решении самых головоломных задач по арифметике.
  Набегавшись по крышам, вся наша компания уединялась на небольшой вытоптанной площадке, спрятавшейся между домами и отделённой от улицы сплошным дощатым забором. Сюда не выходило ни одного окна, а потому играть в футбол нам никто не мешал. Иногда случалось, что мяч перелетал через забор на улицу, куда за ним и отправлялся неумелый снайпер. Чаще всего этим мазилой оказывался я. Меня подсаживали и перекидывали через деревянную стену вслед за прыгучим беглецом.
  Я догонял скакавший по булыжникам мяч, устанавливал его напротив забора, соединявшего трёхэтажник нашего двора с расположенным ниже по улице двухэтажным особняком под номером тринадцать, и бил. Исключительные снайперские способности моей правой ноги задавали мячу такую траекторию полёта, что он неоднократно попадал точно в окно второго этажа, где проживала семья известного актёра Горьковского ТЮЗа Олега Яновича Думпэ. К моему великому стыду, эпизод этот был не единственным, несмотря на взбучку, полученную от отца. В следующей игре мне опять не повезло. Пытаясь реабилитироваться в глазах друзей, я вновь срезал мяч в то же самое окно, будь оно не ладно.
  Домработница этой уважаемой семьи, которая и накапала на меня отцу, в ту же минуту выскочила на улицу со скалкой в руках, желая собственноручно расправиться с хулиганом. Я стремглав бросился к забору, где меня уже дожидались свесившиеся сверху руки друзей.
  Раздосадованной неудачей преследовательнице ничего другого не оставалось, как пригрозить:
  – Ну, попадись только мне, шельмец!
От отца, конечно, опять досталось ещё крепче предыдущего. После чего желание играть в футбол в означенном районе резко поубавилось, да и врага себе нажил такого, что, проходя мимо соседского дома, каждый раз озирался по сторонам. Дородная фигура свирепой домработницы мерещилась мне повсюду.
  Было ещё одно место, где мы гоняли мяч. Это зелёная площадка перед деревянной двухэтажной школой № 38 в конце Крутого переулка, в которой я продолжил свою учёбу. Кстати о школе, скромная двухэтажная «деревяшка» заложила добротный воспитательно-образовательный фундамент в формирование моей личности, оставив благодарный след в памяти.
  В тот момент, когда я впервые переступил порог этого учебного заведения, школа была ещё семилетней, но через год-другой количество классов сократили до четырёх. Она стала первой и единственной в области школой продлённого дня, где нас, болтавшуюся без родительского надзора дворовую шантрапу, не только учили, но и успешно воспитывали. Старанием в учёбе бог меня, к счастью, не обидел. Потуги в стремлении быть первым иногда зашкаливали. Чрезмерное усердие порождало совершенно противоположные результаты. Вот один из примеров: не имея музыкального слуха, я так старался на уроках пения, что работа моих голосовых связок сводила на нет все усилия хорового коллектива нашего класса. Не в силах урезонить моё творческое рвение, отчаявшийся учитель просил «звезду вокала» погулять в коридоре до конца урока, дабы она не закатала в асфальт музыкальные задатки остальных.
  Печальным итогом всей этой хоровой эпопеи стал испорченный тройкой по пению годовой аттестат, лишивший меня звания отличника и прилагаемой к похвальной грамоте книги «Хижина дяди Тома», которую я так мечтал прочитать. В качестве утешительного приза мне была вручена другая – «Солнце над школой». Герой этой повести, мой современник, был чем-то похож на меня, а его переживания и поиск места «под солнцем» перекликались с моими. Книга тронула мальчишеское сердце, и горькая обида третьеклассника со временем превратилась в ностальгическую улыбку.
   Четвёртый класс оказался самым насыщенным школьными событиями, оставлявшими меньше места дворовым приключениям. В нашем 4-м «Б» появился воспитатель продлённого дня и, главное, классный кукольный театр, да не какой-нибудь, а настоящий – с куклами, декорациями, скрытой ширмой. Весь класс буквально заболел театром. Непросто было получить роль. Конкурс требовал наличия определённых задатков. Здесь я преуспел.
   На роль петуха в сказке «Теремок» у меня конкурентов не было, ведь громче и старательнее на уроках пения, вечная им память, не кукарекал никто. Мы выступали в детсадах и других школах, восхищая своими способностями публику всех возрастов. Может быть это, а может просто педагогические успехи школы продлённого дня привлекли к себе внимание образовавшегося три года назад Горьковского телевидения.
    Однажды к нам в класс заявилась группа со съёмочным аппаратом. Лицо одного из вошедших показалось мне очень знакомым. Этого человека, автора и ведущего многих детских телепередач того времени, звали Михаил Робертович Мараш. Дядя Миша, как он просил себя называть, почему-то выбрал меня. Я сидел на последней парте у окна, за которым среди редких деревьев возвышались обшарпанные стены пребывавшей в забвении Успенской церкви. Дядя Миша занял место на свободной половине парты рядом со мной и начал обо всём расспрашивать с искренним интересом. Разницы в возрасте между нами совершенно не чувствовалось. Отснятый в момент беседы материал обещали показать в ближайших новостях. С нетерпением дожидался телевизионной передачи, но каково было моё разочарование, когда вместо продолжительного разговора с понравившимся мне ведущим увидел лишь коротенький эпизод, промелькнувший на голубом экране.
    О классном воспитателе нужно сказать особо. Подобной должности раньше в школе не было, а ведь всё оставшееся от уроков и театра время требовалось заполнить полезным содержимым именно ему. Таким стадом «саранчи», как наше, управлять непросто. Откуда взялся этот гений педагогики, не знаю, но крутились мы вокруг него, как цыплята. Он о многом рассказывал, увлекая нас беседой и прерываясь на самом интересном. Продолжение следовало за выполнением нами выдвинутых им условий. Будь кто другой на его месте, мы бы не разбежались их выполнять, в лучшем случае отложили бы на потом. Этот же дрессировщик подранков вживлял в нас интерес к скорейшему выполнению поставленной задачи, чтобы дослушать интригующую историю. Кормил он нас не пустыми байками, а классикой; чего стоит только пересказанный им почти наизусть, да ещё в более увлекательно форме, чем у Гюго, «Собор Парижской Богоматери».
   Ему, сорокапятилетнему, ничто, кроме небольшого животика, не мешало гонять мяч вместе с нами на равных, крича, толкаясь и нарушая правила, но до поры… Упомянутая ранее пришкольная зелёная площадка, на которой мы играли, ограничивалась невысоким забором, вытянувшимся вдоль кромки крутого откоса Почтового съезда. От беготни за улетевшим в овраг мячом педагог, естественно, освобождался. Тем же «снайперам», которым «посчастливилось» хоть пару раз преодолеть такую полосу препятствий, ничего не оставалось, как выбирать: либо срочно учиться управлять мячом, либо здесь не играть. Я, оказавшись в числе последних, окончательно решил, что футбол не для меня и пора с ним завязывать. На футболе свет клином не сошёлся, ведь есть ещё и хоккей.
  Такое ощущение, что жил я в то время двумя разными жизнями, школьной и дворовой, каждая из которых вносила свою лепту в формирование характера. Устав от правильного монотонного школьного течения, благовоспитанный мальчик вдруг ныряет в дворовый водоворот, отбрасывая в сторону правила приличного поведения, взбадривая размякший от воспитательных постулатов организм. С первым выпавшим снегом мы превращали целый кусок проезжей части улицы в хоккейную площадку и гоняли шайбу до темноты, шлифуя валенками мостовую. После чего и летом-то редко заезжавшие в наши края автомобили зимой уж точно оказывались в ледяном плену. Наступающая весна готовила нам новую почву для сомнительных развлечений. В вырытые малолетками в тающем снегу запруды-ловушки проваливаются по колено, а то и выше, спешащие по делам прохожие, ругая на чём свет стоит будущих «строителей коммунизма».
   С наступлением лета у нас появлялась куча свободного времени, а у родителей в связи с этим – головная боль. Отпущенную на летние каникулы неугомонную пионерскую стаю срочно распыляли по лагерям и деревням под надзор пионервожатых и бабушек. Оставшиеся в городе сами устраивали свой досуг как могли. К концу августа все возвращались в город, где и догуливались последние бесшабашные летние деньки.
  Недалеко от нашего дома на изгибе уходящей вниз улицы стояла церковь Ильи Пророка, а точнее то, что от неё осталось. Построена она была в память избавления Нижнего Новгорода от татар и ногайцев в 1505 году. По преданию, на этом месте был сражён метким выстрелом со стен нижегородского кремля ногайский мурза, что стало причиной распри в стане врага и снятия осады. Теперь в этом здании находилась пекарня, обнесённая со стороны откоса деревянным забором. Над заборам красовались пышные ветви боярышника с крупными чёрными плодами. Они-то нас и интересовали, поскольку другими ягодами близлежащая флора не была отягощена. Взгромоздившись на ветхий забор, мы, как приматы, обгрызали кисти одну за другой. Вдруг снизу нас окликнули и попросили освободить уже накренившийся забор, предложив взамен другое лакомство. Запах свежеиспечённых сливочных сухарей сдул нас вниз, как пух с деревьев. Такой вкуснятины я ещё не ел. Магазинные сухари такими вкусными не были, по крайней мере, так казалось.
Какое-то время наш дворовый коллектив выполнял скреплённый сухарями мирный договор. Но терпения хватило ненадолго, к тому же неугомонный стратег Лёшка Гусев предложил новый тактический вариант:
  – А на фига нам этот боярышник, если есть такие классные сухари? Берём их на понт, и пусть волокут целый противень.
Мы вновь взяли несчастный забор на абордаж и принялись усердно трясти ветки с гроздьями. Сработало! Из пекарни вышла женщина в белом фартуке и встала руки в боки, запрокинув голову.
 – Вас что, совсем не кормят? – разъярённо крикнула она.
 – Тёть, дай сухариков, – послышалось из ветвей.
  – А может лучше ремня?
  – Дай, тогда уйдём.
  – Ладно, слезайте, но уговор дороже денег.
Получив откупные, мы удалились и ещё дня три не тревожили набегами, как древние ногайцы, мирных пекарей. Но уроки предков не пошли нам впрок. Лёшка опять всех взбаламутил, решив нарушить обещание. Мы немного поартачились, но в результате согласились.
  Снова висим на скрипучем заборе, снова трясём ветки…
   – По-хорошему не понимаете; значит, будет по-плохому! – раздался снизу зычный мужской рёв, не учтённый в тактических разработках Лёшки Гусева.
  К месту нашей дислокации бежал бородатый мужик с кочергой в руке и с очень серьёзными намерениями. Мешкать было нельзя, и мы свалились прямо на растущие вдоль отвесного склона лопухи, смягчившие наше падение, и покатились вниз. По обратную сторону деревянной ограды ещё долго звучали напутственные пожелания:
  – Ещё раз явитесь, поймаю, пришибу, …вашу мать!
Не знаю как у нашего лихого «стратега», а у меня и у остальных членов дворового коллектива желание на повторное свидание с рьяным защитником исторической цитадели быстро рассосалось.
  И всё-таки никакие вспышки подобной ребячьей активности не доставляли мне такого удовольствия, как посиделки на волжском берегу у самой кромки воды с такими же голоколенными сорванцами, как и сам. Здесь среди дебаркадеров я вдыхал пропитанный прибившимся мазутом речной воздух, с интересом разглядывая заполненное судами красивейшее место слияния величавых рек Волги и Оки. Перед глазами проплывала вся история речного флота двадцатого века. Колёсные пароходы, дымя трубами, в старании быть полезными не уступали новому поколению теплоходов и дизель-электроходов. Взбивая речную пену лопастями колёс, ровесники века тянули за собой гружёные баржи, проигрывая, конечно, своим молодым собратьям в силе и скорости. Но, несмотря на это, они насыщали пёструю картину водного пейзажа особыми красками ностальгической старины.
  Отдавая должное всей когорте речных тружеников, нас всё же больше всего восхищало появление на водных просторах диковинных крылатых судов гениального конструктора Ростислава Евгеньевича Алексеева. Спущенные в 1957 году со стапелей завода Красное Сормово суда на подводных крыльях типа «Ракета» потрясли земную цивилизацию, как и совпавшие с ними по времени полёты наших первых космических аппаратов.
   Одним из первых капитанов этих стремительных речных красавцев был бежавший в феврале 1945 года из фашистского плена с 10-ю товарищами на захваченном у немцев самолёте легендарный лётчик Михаил Петрович Девятаев. Именно от него в сентябре 45-го получил важнейшие секретные данные о производимых на немецком острове Узедом, где находился концлагерь, ракетах ФАУ-1 и ФАУ-2 главный конструктор космических кораблей Сергей Павлович Королёв. Таким образом, Герой Советского Союза Девятаев внёс свой вклад в историю освоения космоса.
   Нам, мальчишкам 50-х, тоже хотелось побыстрее взяться за штурвал, наполняя грудь озоном романтики. Но к мечтам ещё необходимо приложить ряд усилий, не связанных с лазанием по чужим заборам. Жизнь потихоньку заставляла нас браться за ум, только жаль, что не всех. Лёшка, ни разу меня не предавший, останется в моей памяти другом навсегда, хотя и не свернул со своей авантюрной тропы, сгубившей его жизнь. Всё это случится уже за пределами предложенного повествования, а сейчас мы, едва завидев на водной глади белоснежный корпус какого-нибудь теплохода, пытались первыми разглядеть его название. В большинстве случаев пальма первенства оказывалась в моих руках. На тот момент острое зрение было единственным моим физическим достоинством, всё остальное требовало труда и развития. И вот теперь это подтверждалось.
    – На траверзе огни Уолфиш-Бея! – раздался после продолжительного сорокаминутного молчания, не тревожившего моих детских воспоминаний, резкий голос Олега Котова. – Ну и глазастый ты, Витёк.
   То, что мой товарищ видел в данный момент в бинокль, я различал уже и без оптики. К сожалению, на тот момент это было всё, что нам на стыке ночных вахт удалось разглядеть в ночи.

Нижний Новгород, 2017 г.


ОБ АВТОРЕ



Виктор Николаевич Епифанов родился в 1950 г. в г. Горьком. В молодые годы ходил матросом на судах дальнего плавания. После окончания Политехнического института работал по специальности инженером-электриком, был удостоен звания «Почётный монтажник».  Стихи и прозу начал писать после выхода на пенсию,  в 2013 г. С тех пор из под-пера Виктора Епифанова вышли 3 книги, получившие признание в читательской среде. Стихи В.Н. Епифанова печатались в  областной газете  «Нижегородская правда»,  в столичных изданиях.

Публикация Станислава Смирнова

"Нижегородский листок". Из альбома Федора Хитровского

Станислав Смирнов, действительный член Историко-родословного общества в Москве



В 2010 году, работая над книгой "Краткая энциклопедия нижегородской прессы", автор этих строк рызыскивал ветеранов журналистики и печатного дела, а если тех не было в живых, то их потомков.

Так состоялась моя встреча с Ольгой Федоровной Хитровской, дочерью бывшего сотрудника леволиберальной газеты "Нижегородский листок", а затем редактора-издателя столь же умеренно-оппозиционной газеты "Судохордец".

Федор Павлович Хитровский (1874-1950) прожил долгую и насыщенную яркими событиями жизнь. Его отцом был помощник бухгалтера Нижегородской казенной палаты - фискального органа, ведавшего сбором налогов. Федору удалось получить неплохое по тем временам образование, обучаясь сначала в Нижегородском уездном учиище, а затем в губернской мужской гимназии (полного курса он не окончил).

Покинув гимназию, он подвизался в "Нижегородском листке", очень скоро став одним из ведущих его сотрудников. "Листок" служил прибежищем для многих интеллигентов, находившихся не в ладах с законом. В его редакции состояли и ссыльные, и поднадзорные, словом, люди, как тогда говорили, политически неблагонадежные. В их числе были Станислав Гриневицкий (кузен цареубийцы), Александр Дробыш-Дробышевский, в послужном списке которого были остроги и ссылки. Одно время репортером "Листка" был Александр Самохвалов - впоследствии большевик, автор бойких передовиц в "Рабоче-крестьянском нижегородском листке" периода крсного террора, а в 30-е годы - глава всемогущего Главлита СССР. На рубеже веков активно сотрудничал в газете А.М. Пешков - М. Горький. В 1900-е годы издателем газеты стал Евсей Ещин, присяжный поверенный и оппозиционер, выходец из черты оседлости.

Под влиянием всех этих людей, видимо, и формировалось мировоззрение Хитровского. В 1906 году он создал собственную газету "Судоходец". Позиционируя себя как рупор судовых рабочих и служащих - волгарей, "Судоходец" старался плыть в русле модных в то время революционных идей и настроений. В погоне за сенсациями, обещавшими издателям повышение тиража, а значит и прибылей, большинство газет того периода ударялись в левизну, нередко публиковали непроверенные факты и слухи. Таковой можно считать статью с обвинениями в коррупции городского головы Дмитрия Сироткина. Статья вышла за подписью редактора "Судоходца" в период Великой войны. В ней содержались нападки на Сироткина, являевшегося одновременно и председателем военно-промышленного комитета, в завышении закупочных цен на продукцию военного назначения. Сироткин подал на Хитровского в суд и выиграл дело.

Потом грянула большевистская революция. По инерции "Судоходец" продолжил играть в вольнодумство, но времена изменились. Газету, как и все прочие независимые от большевиков периодические издания, быстренько прихлопнули.

И пришлось Федору Павловичу адаптироваться к новым условиям. Со временем он начал эксплуатировать свое было знакомство с Горьким. Писал воспоминания о совместной работе с "буревестником" в Нижегородском листке". Занимался горьковедением. В 1938 году  Ф.П. Хитровский был назначен директором музея "Домик Каширина"...

Ольга Федоровна Хитровская была чрезвычайна рада моему звонку, а затем и визиту. Показывала фотографии из семейного альбома. А на прошанье подарила две из них - портрет отца в молодом возрасте, дмитриевский, на паспарту. И фото редакционного колектива "Нижегородского листка", запечатлевшее многих его  ведущих дееятелей - чету Гриневицких, С.Д. Протопопова, самого Хитровского, Дробышевского (сидит слева от Федора Павловича), Керженцева, Духовского и других. Время съемки - конец XIX  века. Со временем, надеюсь, этот редкий снимок пополнит фонды какого-либо музея. А пока он стоит на моем рабочем столе и напоминает о былых газетах и журналистах, ярких и смелых. 

Петр Яковлевич Яковлев. Полицмейстер без страха и упрека

Станислав Смирнов, действительный член Историко-родословного общества в Москве

Редкое фото светописца М.П. Дмитриева запечатлело нижегородского полицмейстера Петра Яковлевича Яковлева и чинов городского полицейского управления рубежа XIX-XX веков. Вскоре некоторые из полицейских чиновников, изображенных на снимке, покинут свои посты вследствие отставки или перевода на другое место службы, другие останутся на  прежнем месте, и их можно увидеть на групповых портретах чинов полиции более позднего времени.
Карьера Петра Яковлева типична для полицейского царского времени: сначала служба в рядах Императорской армии, затем отбор как зарекомендовавшего себя с наилучшей стороны в служебном и моральном отношении - причисление к МВД, прохождение, ступенька за ступенькой, по служебной лестнице в полицейском ведомстве.



Петр Яковлевич Яковлев родился в 1847 году в семье обер-офицера Русской Императорской армии. По окончании Казанского пехотного юнкерского училища он был выпущен в 9-й пехотный Староингерманландский полк, расквартированный в Нижнем Новгороде. В составе этого полка Яковлев участвовал в русско-турецкой войне 1877-1878 годов и за боевые отличия удостоился ордена Святой Анны 4-й степени с надписью "За храбрость".

В 1879 году наш герой покинул армейскую службу, выйдя в отставку. А годом позже занял должность полицейского исправника Нижегородского уезда. В 1894 году Яковлев был пожалован орденом Святого Владимира 4-й степени и по представлению губернатора генерал-лейтенанта и героя той же войны с Турцией Николая Михайловича Баранова назначен временно исправляющим должность полицмейстера в Нижнем Новгороде.

Назначение свидетельствовало о незаурядных способностях 47-летнего полицейского чиновника и о доверии к нему высокого начальства, ибо в это время Нижегородская губерния готовилась к проведению Всероссийской промышленно-художественной выставки. А также визиту в Нижний недавно вступившего на всероссийский престол Царя Николая Второго вместе с его с августейшим семейством.

Начальство не ошиблось: в период выставки, ставшей грандиозным событием небывалого масштаба, в губернском городе царил образцовый порядок и в адрес полиции не поступило ни одного серьезного нарекания. Стражи порядка оказались на высоте, и в этом была заслуга прежде всего их главного начальника - исполняющего обязанности полицмейстера губернского города. За это Яковлев был удостоен Высочайшего благоволения и пожалован золотыми часами с  изображением государственного герба. Кроме того, его утвердили, наконец, в занимаемой должности.

Помимо основных обязанностей, связанных со службой в полиции, Петр Яковлевич нес на себе бремя разного рода общественных нагрузок, в частности, был членом попечительского совета Александровского детского приюта. За беспорочную службу он был награжден чином статского советника и десятью царскими орденами. Награды хорошо видны на парадном портрете полицмейстера работы того же Максима Дмитриева.



Умер Петр Яковлевич Яковлев 19 февраля 1902 года от болезни в возрасте всего 55-х лет. В связи с его безвременной кончиной скорбел весь Нижний Новгород. Похоронили полицмейстера в ограде Крестовоздвиженского женского первоклассного монастыря, расположенного на южной окраине города, служившего в то время местом упокоения самых уважаемых граждан города.  

Александр Федорович Цием. Семейный альбом

Александр Федорович Цием (1856-1921) был высококвалифицированным и опытным специалистом речного флота, истинным волгарем. С 1908-го по 1915-й год он возглавлял Жуковский Затон пароходного общества «По Волге», расположенный в Макарьевском уезде Нижегородской губернии, на левом берегу Волги, в 60 верстах от Нижнего Новгорода, если плыть вниз по течению великой русской реки.

Александр Цием родился в Санкт-Петербурге, его предки имели шведские корни. Окончив уездное училище, он поступил на службу в пароходное общество "Самолет", где трудился чертежником и помощником машиниста. С 1883 г. - машинист на частных пароходах Баташева и Зарубина, с 1901 г. - машинист парохода Общества "По Волге", основанного в 1843 г.


Состоя на службе, Цием командировался для наблюдения за постройкой судов для "Общества по Волге": в 1901 г. - одного парохода на Воткинском казенном заводе, в 1903 г. - пяти пароходов на судоверфи акционерного общества "Сормово". В 1905 г. Александр Цием был помощником заведующего технической частью пароходного общества "По Волге".

А в 1906 г. опутного специалиста пароходного дела перевели на новое место службы - заведующим Жуковским Затоном. То было место зимовки и ремонта пароходов крупнейшей на Волге судоходной компании. Жуковский Затон располагался в глубоководной и удобной речной заводи. Располагал собственными судоремонтными механическими мастерскими, имел сухой док. На предприятии трудился коллектив из квалифицированных рабочих (часть из них переехала сюда в 1870-е гг. из Криушинского затона Саратовской губернии). Перевод Циема в Жуковский Затон повлек за собой масштабные строительные работы. После сильного пожара в затоне заново отстаивались цеха, мастерские, конторские помещения.

Александр Цием состоял членом Нижегородского отделения Императорского технического общества. При нем Жуковский затон успешно развивался в техническом и социальном отношениях. Служба в затоне продолжалась около семи лет. В 1915 г. Цием перешел на службу в Рыбинское отделение классификационного общества "Русский регистр".

В браке с Марией Тихоновной Цием родились дети Антонина, Александр, Анастасия, Мария. Семья проживала в собственном доме (см. фото).

Скончался А.Ф. Цием около 1921 г., похоронен в Жуковском затоне на кладбище, расположенном на месте нынешней улицы Футбольной. Позднее кладбище сровняли с землей, на его территории устроили стадион, где проводились матчи местной футбольной команды «Водник». Могилу Александра Федоровича и его жены Марии Тихоновны Цием перенесли на новое кладбище (нынешнее). Надгробие имело крест и якорь. Могила не сохранилась.

Ниже публикуются фото из семейного архива А.Ф. Циема. Снимки любезно предоставлены правнучкой именитого речника Марией Владимировной Бориной, проживающей ныне в Нижнем Новгороде. Фоторепродукции Станислава Смирнова.




























* Правнучка А.Ф. Циема - Мария Владимировна Борина и известный
нижегородский писатель и краевед Евгений Николаевич Позднин.
Фото Станислава Смирнова.


В качестве приложения публикуем полный список руководителей Жуковского затона- затона П.П. Коммуны.
Звездин Дмитрий Иванович 1900-1904
Антонов Евгений Порфирьевич 1904-1907
Цием Александр Фёдорович 1908-1915
Антипов Николай Иванович 1916-1917
Артанов Иван Ефимович 1917-1918
Дмитриев Сергей Иванович 1918-1922
Иваницкий Георгий Витальевич 1922-1923
Авдеев Семен Фёдорович 1924-1927
Крылов Лаврентий Иванович 1927-1928
Козлов Семен Никонович 1928-1930
Акасимов Николай Васильевич 1931-1932
Жохов Иван Павлович 1932-1933
Макаров Михаил Федорович 1933-1937
Жидялис 1937
Ростов Сергей Петрович 1937-1938
Храмцов Василий Георгиевич 1938-1939
Воробьев Александр Николаевич 1939-1943
Коченин Федор Гаврилович 1943-1945
Макаров Михаил Федорович 1945-1958
Хлебников Юрий Иванович 1958-1961
Шмелев Илья Петрович 1963-1965
Дмитриев Николай Иванович 1966-1970
Момотов Виталий Михайлович 1971-1979
Масленников Анатолий Николаевич 1979-1985
Дмитриев Геннадий Петрович 1985-2003
Крылов Вячеслав Петрович 2005-2010
Валов Владислав Иванович

Башкировские мельницы вчера и сегодня

Станислав Смирнов, член общества «Нижегородский краевед»

После публикации в "Нижегородских тайнах" предыдущего материала о мельницах нижегородских купцов Башкировых я предпринял поход на одну из них, Канавинскую. Захотелось узнать, как она выглядит сегодня. Увиденное повергло в уныние, а кое-где и в шок. Сами мельничные корпуса, окружающие их лабазы, дома для рабочих и служащих, прочие исторические постойки являют жалкое зрелище.

Величественное башкировское наследие окружает "совок" - мрачные и унылые сооружения сугубо утилитарного свойства, начисто лишенные какой бы то ни было эстетики, часто грубо слепленные из силикатного кирпича, выкрашенные кое-как. Казармы для рабочих, также благородского "кирпичного стиля", из-за куцых пристроев превратились в бесформенные лачуги. Вид внутренних двориков и проулков требует железных нервов.

В начале XX века близи от мельничных корпусов Яков Башкиров возвел здание начального училища, которое вскоре подарил городу, и за это Городская дума присвоила школе имя щедрого благотворителя. На старинном фото мы видим характерную постройку в кирпичном же стиле, добротную и ухоженную. Ныне здание занимает канавинское отделение пенсионного фонда. Вид бывшего училища почти также непригляден, как и вид мельниц. Выкрашенное в какой-то ядовитый цвет, оно производит удучающее впечатление. Местность рядом с пенсионным офисом еще хуже: свалки, забошенные полуразрушенные дома, всюду хлам и грязь.

Я снова и снова спрашивал себя: почему такой контраст между тем, что было и что стало? Ответ, думаю, прост. До 1917 года Россия при всех ее тогдашних минусах была страной самостоятельных, инициативных, любящих свою землю людей. Рачительный хозяин имелся у каждого дома, фабрики, города, губернии. В 1897 году во время всеобщей переписи населения Император Николай Второй записал в анкете в графе "род занятий": "хозяин земли русской". И это тоже символично.

После 1917 года хозяин был объявлен вне закона. Его травили, лишали прав, уничтожали как класс. В итоге народ постепенно, от поколения к поколению, все более превращался в население, лишенное инициативы, ответственности, словом, качеств, присущих хозяину. Оттого и дома, и улицы у нас сегодня так неприглядны, не ухоженны, оттого сплошь и рядом грязь, разруха, мерзость, стоит только отойти от начищенных до блеска казенных фасадов и образцово-показательных мостовых. Формально хозяина восстановили в правах, но новая генерация собственников явилась не из царской России, а из совецкой. И была плоть от плоти того самого населения. Отсюда, видимо, современные алчность, лихоимство и бессовестность.

В качестве иллюстраций предлагаю несколько фото. Два из них сделаны Максимом Дмитриевым более 100 лет назад, остальные - вашим покорным слугой 19 октября 2019 года.




















Башкировские мельницы: на растерзании вандалов

Слободская бездействует с 2007 г., Макарьевкая - с 2018. Уникальные здания продоложают разрушаться

Остановлен Нижегородский мукомольный завод - бывшая Канавинская мельница Торгового дома "Емельян Башкиов с сыновьями", а потом принажлежащая одному из его участников, Якову Емельяновичу Башкирову, учредившему собственное мукомольное товарищество. В советское время, после десятилетнего бездействия (1918-1927), на их базе стали молоть муку мельница № 89 Хлебопродукта, затем мельзавод № 1. Канавинская мельница приказала долго жить весной 2018 г. Как пояснил компетентный источник, землю под мельницей криминальным способом продал один из министров губернатора Шанцева московской фирме, за что был осужден. Похоже, у новых владельцев (иностранцев) совсем другие виды на использование объекта. В итоге мельницу остановили, около 200 работников уволили. Теперь идет тяжба между старыми и новыми хозяевами за собственность.

Напомню, что другая башкировская мельница, слободская Матвея Емельяновича Башкирова, прекратила деятельность еще в 2007 г. Теперь там, как говаривал Швондер, какой-то позор (см. фото внизу).

Самое обидное в этих историях - окончательная гибель исторических зданий - мельничных корпусов. Башкировы строили их на славу - в добротном стиле архитектурной эклектики, так называемом "кирпичном". Огромный многоэтажный корпус Слободской мельницы, воздвигнутый в 1887 г., снесли еще в 1952 г. и на его месте сейчас монстрёзный бетонный элеватор. Были утрачены или потеряли облик другие здания того замечательного мельничного комплекса. То же произошло и с Канавинской мельницей. Правда главный корпус сохранился, но в сильно изуродованном виде - элементы декора посбивали, многое порушили. Не любили коммунисты благородную старину. До недавнего времени на Канавинской мельнице имелся музей, где стараниями ее ветерана Александра Николаевича Алентьенева хранились бесценные артефакты. Что стало с ними, неизвестно, хранитель не давно скончался (царствие небесное доброму человеку!). Что будет с Канавинской мельницей дальше - одному Богу известно. Часто нынешние инвесторы, движимые голой наживой, - такие же вандалы.




* Элементы "готического" декора кому-то показались буржуйским излишеством



* Этого здания постойки 1887 г. давно нет (взорвано в 1952 г.),
а другое, стоившееся с 1914 г., являет собой грустное зрелище



* Как говоится, совок на новый демократический лад

Архивариус. Документ № 9

Письмо 10-ти в газету "Горьковская коммуна".



От гр. Воробьевой (и еще 10 фамилий)
Большешироковского сельсовета,
Шахунского райисполкома

18 апреля 1937 н. нас пригласили учителя Большешироковской средней школы на родительское собрание, на котором нас поливали грязными помоями за то , что мы своих детей в выходной день, то есть в воскресенье, посылаем в храм, посылаем их на исповедь, ребята носят кресты и за это, говорят, мы будем сбавлять знания, во-вторых, исколючать из школы, в  третьих, срывать кресты. Ведь церковь отделена, во-вторых, свобода совести. Законно ли поступает учительство? Мы считаем, незаконно, так как дети наши, и мы их воспитываем по-своему в доме, и мы все верующие колхозницы. Просим прислать ответ непосредственно, так как  сельсовет эту бумагу нам не вручит.

Воробьева Анна Николаевна.
Подписи 10 колхозниц.

Государственный общественно-политический архив Нижегородской области.
Ф. 3. Оп. 1. Д. 277. Л. 40

Законодательство о лишенцах и царская полиция

А.В. Беляков, канд. юр. наук, действ. член Нижегородского исторического общества "Отчина"


  1918 г. была принята и вступила в действие первая советская Конституция. Ее положения, помимо прочего, вводили в действие нормы активного и пассивного избирательного права, а в них, в свою очередь, особое место заняла статья 65, определившая критерии лишения части граждан новой России избирательных прав. С этого момента начинается печальная история советских «лишенцев» - касты изгоев, обреченных в силу своего происхождения, имущественного положения или профессии при «старом режиме» на социальное прозябание, а порой и полуголодное существование. В сущности, в пролетарском государстве лишенцы были гражданами второго сорта.


* Чины Нижегородского городского поллицейского управления. 1900-е гг.
Сидит в центре - и.д. полицмейстера Знаменский

 
    Пункт «д» статьи 65 первой советской Конституции вводил норму лишения избирательных прав служащих и агентов правоохранительных органов Российской империи – Департамента полиции, Отдельного корпуса жандармов и Охранных отделений [1]. В первую очередь эта норма означала запрет на профессию. В постановлении НКВД и НКЮ «Об организации советской рабоче-крестьянской милиции» от 12 октября 1918
г. особо оговаривалось, что «на должности в советских органах охраны правопорядка могут быть назначены только лица, пользующиеся активным и пассивным избирательным правом в Советы депутатов по советской Конституции». Главное управление милиции (ГУМ) НКВД РСФСР распоряжением от 3 февраля 1919 г. предписал на основании имеющегося учета немедленно уволить бывших чинов полиции в органах советской милиции. Президиум ВЦИК разрешил оглашать материалы на бывших полицейских. На этот предмет были рассмотрены списки сотрудников милиции в Нижегородской губернии, служивших в царской армии на должностях младшего командного состава, в количестве 103 человек[2]. На 11 августа 1919 г. в рядах милиции города Нижнего Новгорода состояло 38 армейских офицеров, большинство из них направлены на фронт. На службе по охране общественного порядка оставалось 10 армейских офицеров[3].




* Чины нижегородской полиции. 1900-е гг. Стоит второй слева - К.И. Вуколов;
    сидит второй слева - А.Н. Воскресенский

ГУМ НКВД РСФСР от 19 октября 1920 г. распоряжением «О списках лиц, лишенных гражданства по Конституции РСФСР» на основании обращения Президиума ВЦИК в губисполком по вопросу о правах лиц, служивших в полиции и жандармерии рекомендовал «соблюдать минимальную осторожность и осмотрительность, каждая ошибка в этом отношении будет дискредитировать советскую власть в глазах трудящихся». Этим предполагалось, что могут быть лица, служившие в полиции, в отношении которых состоялось постановление президиума ВЦИК о правах в гражданстве. Однако прошлое должно быть предано по каждому забвению и не может быть обращено для выполнения ответственной советской работы. Одновременно об этом должно быть уведомление[4].     

Следует отметить, что приказом ГУМ НКВД РСФСР от 13 апреля 1922 г. «О порядке принятия на службу в милицию и уголовный розыск лиц, служивших ранее в полиции и жандармерии» объявлялось постановление Президиума ВЦИК от 29 августа 1921 г. о том, что на работу могут быть приняты лишь те лица, служившие в полиции и жандармерии, которые предоставят документы о восстановлении их в правах гражданства. В результате, вместо привлечения старых специалистов стала проводиться линия поведения на их выявление и увольнение из милиции, что было явлением крайней политизации в кадровой работе.

В условиях проведения первой послевоенной избирательной кампании осенью 1922 года обращает на себя внимание цифра в 1286 сотрудников бывшей полиции и жандармерии только в Нижегородской губернии. Лишение избирательных прав происходило по-разному, в зависимости от инициативы местных советских органов: в уездах  от  50 до 140 человек. Лишенными избирательных прав оказались бывшие княгининский и макарьевский исправники А.Р. Разумовский и А.И. Тарелкин, становые приставы и их помощники Н.А. Казанский, М.С. Сачек, С.М. Любимов, Д.Т. Титов, семеновский надзиратель М.Н. Промтов, бывшие приставы и их помощники С.И. Адамантов, В.П. Балицкий, А.В. Бурмистров,  П.Н, Антипин, В.Д. Бандов, К.И. Викулов, И.Ф. Галочкин, С.А. Добротворский,  В.Ф. Жданов, И.А. Заборовский, И.И. Кузнецов, А.А. Ласточкин, С.М. Любимов, И.И., М.И. Магидов,  А.М. Малетин, Ф.И. Перцев, Д.И. Петропавловский, В.Р. Радостин, Ф.Ф. Рыжков, А.В. И.М. Семенов, С.К. Сенцов, К.Н. Синяткин, Н.М. Солнышков, А.М. Степанов, И.В. Фадеев, И.Д. Федотов, М.Е. Шилов, М.Ю. Юданов и другие.



* Чины нижегородской полиции с полицмейстером Комендантовым. 1915 г.  Стоит первый слева - К.Н. Заруба, сидят слева направо: 1 - В.И. Вознесенский, 5 - А.Л. Комендантов, 6 - Н.Ф. Высоковский, 7 - А.В. Богородский.

В начале июня 1921 года осуждены одни из руководителей нижегородской сыскной полиции Г.И. Лазарев и М.Л. Маврин на основании статьи 67 УК РСФСР 1922 года: «активные действия и активная борьба против рабочего класса и революционного движения, проявленные на ответственных должностях при царском строе». По этой статье в 1924 году осужден  и расстрелян бывший исправник Балахнинского уезда Константин Вуколов, в прошлом почетный гражданин города Балахна.

По Инструкции о выборах Советы 28 апреля  1926 года[5] вводились новые категории лиц, пораженных в правах. Согласно статистике количество агентов полиции и жандармерии составило 4860 человек. В то же время, 14 февраля 1927 г. постановлением ВЦИК в избирательных правах могли быть восстановлены жандармы, агенты бывшей полиции и тюремного ведомства[6].

Во второй половине 1926  года почувствовав, что выборы в Советы большевики проигрывают, ст. 65, а по Конституции СССР 1925 года ст.69 дополнилась  в нормативных документах по выборам представителями других категорий. К бывшим полицейским в масштабах СССР отмечалось усиление репрессий: 1926 год - 87877; а в 1927 г. – 195028[7]. В масштабах Нижегородской губернии эти цифры соответственно 2485 и 4 860[8].

Так, в письме во ВЦИК 9 декабря 1926 г. А.В.Синяткина, уроженца с. Быковка Лысковского уезда, отмечалось: «В первые годы строительства советской власти я был лишен избирательных прав только потому, что служил в 1908 году в городовым в Екатеринбурге. Был определен к категории контрреволюционеров. Это пятно морально гнетет меня, отразилось на членах моей семьи. Оно влияет на меня до сих пор благодаря невежеству людей, посеял веру в среде, с которой я имел общение по службе и в период Советской власти. Я осмелюсь сказать, что короткая (8 месяцев) служба в полиции не может быть причиной лишить меня гражданских прав. Я не мог влиять на ключевые решения в сильно укомплектованной полиции»[9].

Жалоба Д.И. Петропавловского в Нижгубисполком от 26 июня 1928 г. представлялась бесперспективной: «Служил в рядах нижегородской полиции в должности помощника исправника Балахнинского уезда. В 1918 г. определен как «заложник на период гражданской войны».  Относился к Советской власти лояльно. Руководствуясь ст. 18 Инструкции о выборах прошу возбудить ходатайство во ВЦИК о восстановлении в правах. 4 года работал в должности делопроизводителя Балахнинского лесничества. Я сын сельского помещика с. Пятницкого Семеновского уезда. Окончил Семеновское училище. После революции работал в службе социального страхования»[10]. Дмитрий Иванович рассчитывал на снисхождение в связи с распоряжением высших органов власти на помилования в связи с выходом указа по бывшим полицейским, отработавшим 5 и более лет в советских организациях. Получил отказ по обращению. Арестован 28 августа 1937 г, приговорен «тройкой» НКВД к расстрелу[11].  

Юридической службой Нижгубисполкома при ответе на жалобы граждан о восстановлении избирательных прав  отмечалось, что «проверка  применения статей 68 и 69 Конституции РСФСР 1925 г. и Инструкции ВЦИК по лишению избирательных прав вверена не избиркомам, а уездным комитетам партии с утверждением этих решений губернскими исполнительными комитетами». Компетенция губисполкома - контроль применения Инструкции ВЦИК, а не определение контингента лиц, лишенных избирательных прав или имеющих возможность восстановить свои права. Такие возможности имеет только суд»[12].

В большинстве случаев судьбы бывших полицейских по истечении пятилетнего срока службы и лояльности к советской власти подвергались ограничениям, например, полицейскому Черногубову В.А. (1906-1910 гг. –  пристав 2-й Кремлевской части г. Нижнего Новгорода, в 1910-1912 гг. – помощник начальника нижегородской тюрьмы, в 1913-1918 гг. – полицейский надзиратель на Нижегородской ярмарке) повезло:  в 1925 г. он вышел на пенсию по инвалидности [13]. Участь других была куда менее завидной.

В числе лишенных избирательных прав был и Кириллв Николаевич Заруба (Зарубо), бывший пристав 1 Кремлевской части города Нижнего Новгорода. В ЦАНО, в фонде организационного отдела Нижгубисполкома, содержится его личное дело. Родился в Гродненской губернии Кобринского уезда Верхолинской волости, в дер. Белясы, в 1862 году.  Военную  службу проходил в Нижнем Новгороде. По ее завершении Зарубе была предложена должность околоточного надзирателя Нижегородской городской полиции. Добросовестного сотрудника заметили, и в 1911 г. он был назначен приставом одной из частей города.



* Кирилл Николаевич Заруба

Но с 1917 г.  карьера Кирилла Зарубы пошла под откос. В период февральской революции, писал он в заявлении о восстановлении в избирательных правах,  я был отпущен на свободу, так как граждане ничего против меня не имели. С 1918 г. служил в Красной армии. В 1920-1921 гг. проходил службу следователем  в речной милиции, а по ликвидации этого учреждения вернулся на прежнюю должность коменданта здания Нижегородского губвоенкомата[14].

В ноябре 1922 г. шестидесятилетний К.Н. Зарубо получил инвалидность. И в это же время ему объявлено, что он лишен избирательных прав по спискам, представленным губернском отделом ГПУ. В 1933 г. был арестован и осужден [15]. А в 1937 году, когда в соответствии с оперативным приказом НКВД № 00447 проводилась массовая «кулацкая» операция», оказался одним из тех, кто попал под ее каток, получив «высшую меру социальной защиты». Его судьбу можно считать типичной для стражей правопорядка дореволюционной России.

В 1929 году общая численность лишенных избирательных прав в СССР составила 3.716 тыс. человек[16] и этот процесс шел на подъем. С созданием Нижегородского края и округов определена компетенция окружных избирательных комиссий[17]. Руководством советских органов вновь созданного Нижегородского края решен вопрос об организации специализированной комиссии[18], привлечения для работы в ней прокурора, представителя от ГПУ, финотдела, РКИ, представителя аппарата крайисполкома[19]. В результате проверок  число пораженных в правах бывших полицейских оказалось значительным и составило 6160 человек[20].

Это отмечалось в докладной записке секретаря Президиума ЦИК СССР А.С. Енукидзе И.В. Сталину по вопросу о «лишенцах» 1 марта 1930 г. [21]. Подчеркивалось, что в действиях местных органов власти содержатся существенные отступления от закона. Лишением гражданских прав занимались домоуправления, рабочие бригады. На домоуправления возлагалась обязанность составления списков лишенцев. Эти списки немедленно вывешивались, и лица, вошедшие в эти списки, признавались утратившими избирательные права. Утверждение этих списков районными избирательными комиссиями носило формальный характер и основано лишь на жалобах заинтересованных лиц. Не последнюю роль занимала практика сведения личных счетов с гражданами социально уязвимых категорий населения. Закон устанавливал  твердый перечень прав, которых дополнительно лишаются лишенцы. Они лишались: профсоюзного членства, права состоять в с.-х. кооперации, участвовать в руководящих и ревизионных органах потребительской кооперации.

Практика местных органов власти значительно расширила эти правопоражения. Закон нигде не приравнивал всех лишенцев к нетрудовой категории населения. Лишение избирательных прав само по себе не служило основанием для выселения в административном порядке. Законом нигде не было предусмотрено лишение продовольственного пайка. Однако лишались этого пайка и дети лишенцев. Закон обеспечивал за лишенцами право застройки, как и за остальными гражданами.  Тем не менее, на практике лишенцев выселяли из городов и в то же время лишали  имеющегося у них права застройки. Детей лишенцев исключали из школ. Прекращали выдачу паев из потребительских обществ.

На основе принятого Постановление Президиума ЦИК СССР «Об устранении нарушений избирательного законодательства СССР» от 20 марта 1930 г[22] число бывших полицейских-лишенцев сократилось: на январь 1929 года в  крае число бывших полицейских, пораженных в правах, составило 2463, на январь 1930 г. 1913 человек[23].
В последующем в масштабах РСФСР  число пораженных в правах бывших полицейских на селе стало меньше - 10446 человек, что составило 2% от всего числа лишенцев[24]. В  Конституции СССР 1936 года уже не было статьи, ограничивающей избирательное право отдельных социальных групп. При подсчете количества репрессированных за два десятилетия советской власти бывших полицейских только в Нижегородской области их оказалось более 4 тысяч человек,   несколько десятков было расстреляно.

Источники:

[1]СУ РСФСР. 1918. №51. Ст.582.

[2]ЦАНО. Ф.105. Оп.4. д.3. Л.3.

[3]ЦАНО. Ф.105. Оп. 4. Д.2. Л.6.

[4]ЦАНО. Ф.3648. Оп.1. Д.12. Л.76.

[5]Власть Советов. 1926. №42. С.26-27.

[6] О восстановлении в избирательных права низших технических служащих тюремного ведомства, бывших полицейских (пункт «д» статьи 69 Конституции РСФСР) /СУ РСФСР. 1927. №19. Ст.127.  Отмечено, что «могут быть восстановлены в избирательных правах в порядке, указанном в пункте 19 Инструкции ВЦИК. Восстанавливались в избирательных правах по постановлению прокуратуры при условии, что указанные лица в течение не менее 5 лет занимались и общественно полезным трудом и доказали свою лояльность к советской власти».

[7] Красильников С.А. На изломах социальной структуры. М.1998. Электронная версия.

[8] Беляков А.В., Смирнов С.А. Лишенцы Нижегородского края. 1918-1936 гг.: монография. -  Н.Новгород, 2018. С.70.

[9] ЦАНО. Ф.56. Оп.7. Д.50. Л.17.

[10]ЦАНО Ф.56. Оп. 7. Д.907. Л.8.

[11]Политические репрессии в Нижегородской области. 1917-1953.- Москва, 2017. С.464.

[12]ЦАНО. Ф.56. Оп.7. Д.12. Л.792-793.

[13]ЦАНО. Ф.2626. Оп.3. Д.11. Л.374, 375

[14]ЦАНО. Ф.56. Оп.7. Д.440. Л.3.

[15]Беляков А.В., Дегтева О.В., Сенюткина О.Н., Смирнов С.А. Политические репрессии в Нижегородской области. 1917-1953. Составитель С.А. Смирнов. - Москва, 2017. С.458-459.

[16]ГАРФ. Ф.1235. Оп.29. Д.968. Л.80-81.

[17]Власть Советов. 1929. №32-33. С.17.

[18]Комиссия функционировала с весны 1930 года на основе распоряжения Нижкрайисполкома от 26 марта 1930 года, протокол №25 «О создании комиссии по рассмотрению жалоб лишенных гражданских прав» //Бюллетень Нижкрайисполкома. 1930. №2. С.9.

[19]ЦАНО. Ф.2626. Оп.1. Д.305. Л.33.

[20] ЦАНО. Ф.2626. Оп.1.Д.305. Л.180.

[21]Докладная записка А.С. Енукидзе И.В. Сталину 1 марта 1930 г.// ГАРФ. Ф. Р-3316. Оп. 2. Д. 918. Л. 1-13.

[22]Власть Советов. 1930. №11. С.20.

[23]ЦАНО. Ф.2626. Оп.2. Д.3. Л.75.

[24]Трагедия советской деревни. Т.4. 1934-1936. - М., 2002. С.347-348

Фото К.Е. Зарубы предоставлено П.К. Зарубо.

Товарищ Троцкий, Месть пролетариата и другие

Ненависть большевиков к исторической, христианской России стала проявляться с первых дней их диктатуры. Едва ли не самое яркое выражение она нашла в виде всевозможных переименований - городов, улиц, площадей, заводов, пароходов. Лозунг "весь мир насилья мы разрушим до основанья" реализовывался в самом буквальном смысле. Первыми площадками, где насаждался большевистский новояз, составленный из партийных кличек, идеологических штампов и дат красного календаря, стали отнятые у прежних владельцев пароходные общества "По Волге", "Самолет", "Кавказ и Меркурий", "Братьев Каменских" и проч. Вот один из первых приказов о массовом переименовании пароходов, опубликованный в советской печати в 1918 году.



"Приказом транспортной Флотилии Восточного фронта и постановлением коллегии Областного Управления переименованы следующие пароходы, находившиеся в полосе военных действий и в прифронтовом районе: пароход
"Григорий" назван "Товарищ Троцкий",
"Князь Владимир Святой" - "Советская Республика",
"Святослав" - "Социальная Республика",
"Купец" - "Красный флот",
"Князь Пожарский" - "Агитатор",
"Рюрик" - "Десятое Сентября",
"Князь Андрей Боголюбский" - "Пролетарий",
"Князь Ярослав Мудрый" - "Правда",
"Витязь" - "Третий Интернационал",
"Кутузов" - "Красноармеец",
"Княгиня" - "Коммунистка",
"Харитоненко" - "Владимир Ульянов",
"Мстислав Удалой" - "Месть Пролетариата",
"Князь Михаил Тверской" - "Память товарища Вахитова",
"Инженер Раймонд Корейво" - "Красная Латвия",
"Добрыня Никитич" - "Большевик",
"Князь Иоанн Калита" - "Власть Советов",
"Сергей Витте" - "Совнарком",
"Киев" - "25 октября",
"Федор Ярославский" - "Товарищ Урицкий",
"Боярышня" - "Рабочий",
"Инженер Износков" - "Карл Маркс".



Источник: "Рабоче-крестьянский нижегородский листок", 1918 г.

Тролли сбиваются в стаю

На историческую правду ополчились газетчик, чиновник и околонаучный работник

С.А. Смирнов, член Союза журналистов России




В 2017 году к столетию революции местное историческое общество "Отчина" выпустило книгу "Политические репрессии в Нижегородской области 1917-1953 гг". То было солидное исследование, по-новому осветившему самые трагические страницы истории родного края, с искренней попыткой добраться до истоков и первопричин трагедии, выяснить подлинные причины и описать события столетней давности без прикрас и умолчаний. Отдельные разделы книги были написаны автором этих строк, другие - кандидатом юридических наук А.В. Беляковым, а также видным церковным историком О.В. Дегтевой и доктором исторических наук профессором О.Н. Сенюткиной. В роли рецензента выступил доктор исторических наук профессор В.М. Строгецкий. Предисловие написал  профессор Ф.А. Селезнев.



Книга получила позитивные оценки историков, общественности, местной и столичной прессы, несколько престижных наград. Старейшее в городе общество "Нижегородский краевед" отметило ее дипломом в номинации "Лучшее научное издание".

Однако наше обращение к трагическим страницам прошлого, к теме огульного террора, геноцида крестьянства, преступлений против человечности, совершавшихся коммунистической партией после захвата ею власти в 1917 году, пришлось по вкусу далеко не всем. Так бывало и прежде. Теперь же, когда в России обозначился новый идеологический тренд, довольно метко названный "ресоветизацией сознания", фальсификация истории стала обретать гипертрофированные и порой уродливые формы.

Вскоре после презентации книги о репрессиях, прошедшей в Центральной городской библиотеке, последовала агрессивная кампания по ее дискредитации. Прежде всего, в интернете синхронно появились две маловразумительные, но бойкие по тону статьи. Первая принадлежала перу некоего Радькова, назвавшегося "научным сотрудником" некоего загадочного "музея правоохранительных органов", свившего гнездо на территории стадиона "Динамо", то есть на задах комплекса зданий областного УФСБ. Вторую атаку предпринял на сайте газеты "Новое дело" (к слову, имевей бюджетное финансирование) журналист Андрюхин.

Обе статьи были бездоказательны, изобиловали как фактологическим ляпами, так и личными нападкими. Но  ими дело не ограничилось. На сайте "Новое дело" появился "блог Андрюхина" и тот, вместе с новоявленным интернет-хулиганом по имени Айнбиндер принялся соревноваться в непристойностях по адресу авторов, составителя, рецензента книги. Забегая вперед отметим, что вскоре таблоид "Новое дело" обрел новый статус, сменив бюджетные дотации на полное казенное содержание в рамках вновь созданного "Областного информационного центра". При этом его редактор Ищенко был снят со своего поста, и его место занял - кто бы вы думали? - правильно, все тот же доблестный тролль Андрюхин. Очевидно, кто-то по достоинству оценил его специфические услуги в деле дискредитации книги о большевистском терроре. Теперь Вадим Андрюхин - главный редактор.

Дальше - больше. Вскоре к троллингу книги о репрессиях подключился ни много ни мало руководитель областной архивной службы Б.М. Пудалов. В итоге на сайте этого органа появились явно неподобающие ему тексты с нападками на книгу. В авангарде нового наступления на "псевдоисториков" шел уже знакомый нам бойкий журналист. Но чиновнику из архива этого показалось мало. И вскоре в боевом ресурсе Бориса Моисеевича появилась еще одна зубодробительная статья, за подписью некоего археолога Гусевой. Сразу взяв быка за рога, эта, без сомнения, мало смыслящая в критикуемом предмете дама обозвала нашу книгу "некачественной любительской публикацией". Причем, на том лишь смехотворном основании, что ее рецензентом выступил доктор исторических наук В.М. Строгецкий. Мол, вель никакой он не специалист по истории репрессий, а рецензии пишет. Вот г-жа Гусева - другое дело, и свидетельство этому - ее звание кандидата археологии по раскопкам Золотой Орды.


Размещались на сайте комиткта по архивам и другие нападки на наши работы. И всякий раз одна смешнее другой. Чего стоит отклик на статью "Распятая деревня", опубликованную в журнале "Нижегородская старина". Не обнаружив в ее тексте ни одной фактологической ошибки (какая жалость!), анонимный автор - возможно, сам Борис Моисеевич - тотчас объявил ее не заслуживающей доверия лишь на том основании, что среди иллюстраций к статье оказалась неподходящая картинка. Заметим, что иллюстрации в журнале подбирает его редакция, авторы же не имеют к этому никакого отношения. Но анониму так хотелось бросить тень на плетень, что в запальчивости он заявил: раз картинка неправильная, то и сам текст никуда не годится, мол, отказываем автору (С.А. Смирнову) в нашем чиновничьем доверии! Воистину, порой усердие превозмогает рассудок.

Действуя согласованно и цинично, все названные лица образовали как бы зондеркоманду по борьбе с независимыми исследователями истории. Если в дело вступал журналист таблоида, то в сети тотчас появлялся тролль-шестерка Айнбиндер и с усердием выполнял роль при нем подтанцовки. Отдельный тандем образовывали то журналист с чиновником, то "сотрудник со стадиона "Динамо" с журналистом.

В определенном смысле к зондеркоманде присоединился и помощник председателья общества "Нижегородский краевед" Александр Сорокин. На страничке общества он предоставил свободу действий все тому же Айнбиндеру, и тот принялся рьяно распространять по адресу авторов книги о репрессиях злобную клевету. Да и сам Сорокин не забыл отметиться в этом неблаговидном занятии, причем сделал это раньше, разместив в социальных сетях нелепую сплетню о будто бы совершенном нами плагиате. Таким образом, закадычные друзья  в соцсетях Айнбиндер и Сорокин  также образовали неплохой тандем - с разделением ролей. Айбиндер клеветал, Сорокин обеспечивал прикрытие, в частности, оперативным удалением неугодных комментариев. В ответ на вопрос, зачем он, Сорокин, запустил в интернет заведомо ложную сплетню о "плагиате", тот ну прямо-таки с детской наивностью написал следующее:



Прием с мнимым "плагиатом", видимо, пришелся по нраву. И вот уже стая набрасывется на другого автора книги о репрессиях - кандидата юридических наук А.В. Белякова - историка органов МВД, заслуженного ученого, автора ряда серьезых исследований и монографий. В троллинге на этот раз был задействован тот самый "динамовец", принявшийся всерьез утверждать, что историк и юрист с научной степенью тайно списывает с его, "динамовца", великих исторических сочинений.

Не будем утомлять читателя дальнейшими подробностями. Сообщим лишь, что в конце концов, после вмешательства проф. Селезнева, голословные и вздорные наветы были пресечены, так называемые "комментарии" удалены, а скандальные форумы, во избежание рецидива троллинга, закрыты. Что касается самого отмороженного их участника, Айнбиндера, то он получил характеристику по заслугам:



Тем не менее вовсе не исключено, что нападки продолжатся. Такая уж у троллей служба. Только вряд ли стоит по этому поводу печалиться. Вель нашим книгам все эти мелкие интриги вряд ли вредят, скорее, наоборот. Не зря вель сказано: собаки лают - караван идет.

Об авторе
Станислав Александрович Смирнов. Родился в 1950 г. Выпускник Нижегородского государственного технического университета. Член Союза журналистов России. Действительный член общества "Нижегородской краевед" с 1995 г., Историко-родословного общества в Москве с 1996 г. В печати с 1990 г. Обозреватель, член редколлегии, редактор отдела газеты "Нижегородская правда" с 1995 по 2014 г. Премия Союза журналистов России в номинации "За профессиональное мастерство" (2004). В том же году создал авторскую страницу "Отчина", награжденную Грамотой ВООПИК и Премией правительства РФ "Патриот России". Удостоен пяти Дипломов губернатора Нижегородской области, Благодарственного письма Законодательного собрания и др. Лауреат Премии г. Нижнего Новгорода (2010 г.). Награжден медалью "Патриот России" Росвоенцентра при Правительстве РФ, Почетным знаком, Благодарственным письмом и медалью Роскомстата РФ. С 2009 г. член Комиссии при губернаторе области по восстановлению прав жертв политических репрессий. С 2012 г. председатель общества "Отчина". С 2017 г. член Попечительского совета РПО им. Императора Александра III. Автор и составитль 9 книг. Многочисленные публикации в сборнике "Нижегородский краевед" и др. научных изданиях, а также журналах  "Дамаскин", "Нижегородская старина", "Вертикаль. XXI век", на сайтах "Русская стратегия", "Русская народная линия" и пр.

В продолжение темы:
Голоса былого. // Литературная Россия, 27.07.2017 г.
Бухнул в колокола, не заглянув в святцы
Андрюхин сначала пишет, потом думает
"Специалист - это я". О невразумительной статье сайта архивной службы
Много шума из ничего